- Ну, вот что, помощничек, - поднялся Антип и схватил его за рубаху на груди. Встряхнул и в лицо самое рычит ему: - Ты мне не шуми, Мирон, не шуми. Не люблю я этого.
- Отпусти его, медведь! - вырвалось у меня, что я сама не ожидала. Мужики, на звук голоса моего, головы повернули, а я глаза опустила и поднялась с табурета - бежать намылилась.
- Сядь, Санька, - строго сказал Мирон, как отрезал.
Я послушно на место опустилась, а Антип выпустил рубаху Мирона и рукой махнул. Потом подошел к своей постели, скрутил настеленное, под мышку сунул и хмыкнув: «Защитнички!», вышел прочь. Я только глазами хлопала, опустив руки, чувствуя виновной себя в их разладе. Мирон подошел, по плечу меня стучит, вроде успокаивает.
- За что он так меня не любит, дядь Мирон? - тихо спросила я. - Что я ему плохого сделала?
- Да почему ж не любит то, сразу! - всплеснул он руками. - Прав он в чем-то, Санька, прав. Каждый день мы рискуем, не должно быть тебя здесь, не должно, - он вздохнул тяжело и закончил с печалью: - Это я, старый дурень, прикипел уж к тебе, привык. Ты мне вместо дочери стала, которой уже никогда у меня не случится.
***
С того дня Антип ночевал в одном из шалашей, коих настроено у них было всюду. Даже на дереве один имелся, со стороны подъезда к укрытиям, откуда всегда наблюдал один дозорный. Погода совсем уже такие ночевки позволяла. В банду прибыло три новых человека, среди которых был неприятный кривозубый мужик Сенька. Сразу мне он не понравился. Взгляд блудной, да и шабутной он какой-то: шумный, от таких людей неприятности случаются. Я старалась обходить их всех стороной и в разговоры с ними не вступала. Да и не о чем мне с ними трепаться. Они часто, во главе с Антипом уезжать стали, порой на несколько дней уедут, а как вернутся, Мирон уходил к ним, подолгу беседуя. В дела их я не вникала, дядьку об этом не расспрашивала. Если уж и беседовали с ним, так больше про хозяйство или про житье-бытье свое прежнее.
В одни из таких дней, когда Антип с остальными, еще на заре, по делам своим лихим отчалили, ходила я по лесу. Первую душицу на солнечных местах собирала, для заваривания. Набрала пучок добрый, повернула назад.
- Александра! - вдруг услышала. Обернулась - дед стоит. Клюка и рубаха те же. Вот он, Санька, скажи ему, что водиться с ним негоже, беды от него. Молчу. Смотрю и молчу, и боюсь, что видит он меня насквозь, знает, о чем я сейчас думаю. - Я смотрю, ты совсем в лес перебралась, - щурится опять. - Зайдешь, по проведаешь, али как?
- Некогда мне, дед, побегу я.
- Ну побегай, побегай.
Повернулась и пошла быстро, но вскоре невольно обернулась - нет уже деда. Я перекрестилась, да побежала.
Мужчины вернулись за полночь. Голодные, шумные и довольные. Мирон их встречать выбежал, потом кормил, за столом на улице. Стол был из обычных досок, прибитых прямо к соснам. Раньше они в нашей землянке, в два этапа ели. Это Мирон такой стол измыслил, чтоб не шастали лишний раз, сказал. Антип, наскоро поев, в шалаше своем укрылся, прилег, вероятно. После трапезы я помогла дядьке убраться, да спать пошла, а они еще долго сидели, галдя и переговариваясь.
А на следующий день жара стояла - страсть. С самого утра солнце палило, прогревая, как угли самовар. Мужики долго не показывались из своих нор, устали. Ближе к полудню не выдержала, и сказавшись Мирону, к реке пошла окунуться. Спустилась ниже по течению, к тихому месту, без быстрой воды, скинула сарафан и в воду ступила. Студеная! Проплыла немного - хорошо. Быстро пообвыкла и вода теплее казаться стала. От души наплескалась. На берег выбралась, рубаха мокрая, к телу липнет. Сразу, пожалуй, и не пойду, обсохну немного. Долго я сидела на берегу, а потом увидела человек из лесу выходит, и в мою сторону двинул. Я сарафан натянула, да заспешила нырнуть в ельник, скрыться. Оглянулась - Сенька кривозубый, за мной чешет.
- Постой-ка, девица, че скажу, - кричит. Не отвечаю, быстрее пошла. Пусть там, на месте говорит, среди всех. Догнал меня в два счета и схватил за руку: - Ты не оглохла ли часом, кому говорю?
- Пусти, закричу, - грозно предупредила я и дернула руку, а он снова схватил, крепче уже.
- Кричи, кто услышит, лес ведь кругом, - смеется он кривыми зубами, и за вторую руку хватает. Я пытаюсь отбиться, вырваться, а он вцепился, как клещ, да уронить меня пытается.
- Аааааа, отпусти, гад, - закричала я, дернулась, что есть мочи, у него только клок ситца, от рубахи, в руках остался. Побежала... Трех шагов не сделавши, догнал и уронил в траву. Навалился сверху, и давай мне сарафан задирать. Тут уж я и заорала во всю силу. Одной рукой мне рот затыкать принялся, бормочет, дышит в лицо противно. Я его скинуть пытаюсь, из всех сил и руками, и ногами работая. - Не надо, не надо, пусти, - начинаю я завывать, от того, что справиться не могу.