- Черт, мне было так легче думать, но я влюбилась, Ася. Как чертова школьница.
Я не удивлена ее чувствам. Он тот, в кого с легкостью можно влюбиться. Но теперь я молилась, чтобы их разрыв не был связан со мной.
- Ну, справедливости ради стоить напомнить тебе, что вы ничего друг другу не обещали же, да?
Мне кажется, или я пытаюсь оправдать Рафаэля? Похоже на то. Если Ася, будучи более опытной в отношениях с мужчинами, находится в смятении, то я тем более не понимаю себя.
- Уж спасибо, подруга, поддержала, - рявкает в трубку Ася и сбрасывает звонок.
Я какое-то время смотрю на телефон и кладу его на тумбочку, вспоминая, что Рафаэль так и не пришел за мной вечером, чтобы показать какое-то чудо. Видимо, не стоит мне так часто о нем думать. Как говорится, не стоит очаровываться, чтобы потом не разочаровываться.
Вероника Ивановна была права. Я чувствую себя всё еще разбитой и не выспавшейся. Тот факт, что я уже на работе тоже оптимизма не придает. Хочется собраться и пройтись по улице, но я пока этой возможности лишена. Поэтому сегодня я непременно должна что-то подыскать. Возможно, недалеко от ветеринарной клиники.
До работы еще два часа. Я надеваю спортивную форму и выхожу на пробежку. Ноги сами несут меня в лес – подальше от чужих глаз. Мышцы горят, на лбу выступает испарина, но эта боль приятна. Деревья в это раннее утро еще спят, даже ветерка нет. Солнце пробивается сквозь плотную зелень с большом трудом. Я решаю остановиться около большого валуна, а затем вернуться тем же путем. В ориентировании на местности я всегда занимала в школе последние места, поэтому рисковать не хочется. Вряд ли Вероника Ивановна обрадуется, если не обнаружит меня на рабочем месте.
Делаю вдох и собираюсь возвращаться, когда утреннее спокойствие нарушают два выстрела подряд. Птицы взмывают в небо совсем недалеко от этого места. Крик мужчины. В голове мельком пролетает недавняя картина, когда два мертвых волка лежат на крыше полицейской машины – и дикий взгляд полицейского. Мне нужно сбежать из этого места. Сейчас же. И в следующую минуту я мысленно проклинаю себя всеми ругательствами, которые знаю, потому что ноги несут меня к месту, откуда ориентировочно раздались выстрелы. Я инстинктивно пригибаюсь, пробираясь через кусты и останавливаюсь, когда натыкаюсь на небольшую поляну. На ней кто-то лежит и стонет. Я останавливаюсь на мгновение, чтобы оценить все риски и понять, стоит ли мне подходить к этому раненому человеку, а затем мое сердце болезненно сжимается, когда я узнаю в раненом Амира по белой шевелюре, которая на контрасте с красной раной в животе сияет как огонь в темную ночь.
- Господи, - вскрикиваю я и бросаюсь к парню, болезненно падая на колени прямо на землю и понимая, что этот удар коленные чашечки мне еще припомнят.
Амир медленно поворачивает голову и фокусирует взгляд на моем лице. Веки закрываются, но их упрямо снова и снова открывает, смыкая губы, чтобы не стонать так сильно от боли.
- Что ты здесь делаешь, Мина? – хрипит он и поднимает руку, чтобы так же как когда-то деликатно заправит выпавшую прядь за ухо. Я опускаю глаза ему на живот и громко ругаюсь матом, потому что именно туда попала пуля. Всё в крови. Ее так много, что я удивляюсь, как Амир еще дышит.
- Надо срочно доставить тебя в больницу, - говорю я и обхватываю его лицо с двух сторон, зажимая в тиски между ладонями побледневшего парня. Что я хочу этим добиться – не знаю, но непременно чувствую непреодолимое желание быть рядом с ним.
- Не надо, просто вытащи пальцами пулю, - шепчет он и закатывает глаза от боли. Мычит сквозь сомкнутые губы.
- Ты бредишь? Без инструментов, обезболивающего и пальцами? Как скоро тогда ты умрешь от заражения?
- Просто делай, как я говорю, малышка. Мне станет намного легче, если ты вытащишь эту громадину из меня.
- Ты гребаный псих, Амир.
- Знаю, родители всегда так говорят, - практически беззвучно произносит он и прикрывает глаза.
- И еще я не понимаю, почему слушаюсь тебя, - чуть ли не ревом вскрикиваю я, погружая два пальца в рваную рану и со слезами на глазах наблюдая, как Амир сжимает зубы и ревом сквозь сжатые зубы кричит в солнечное небо этого утра. С третьего раза мне удается зажать между пальцами пулю и потянуть ее. Рука трясется. От перенапряжения готова упасть в обморок. Одно дело оперировать по всем правилам и в клинике, а другое под открытым небом пальцами с риском заражения. Мне кажется, что минуты тянутся бесконечно, прежде чем горчая вязкость раны сменяется прохладой ветра.