Я слышу гулкий стук моих лап по мягкой земле, и это завораживает. Преимущество звериной формы в том, что тебе не нужно думать – просто следует довериться своим природным инстинктам, которые несут меня к первому дому в неприятном районе. И я понимаю, что нахожусь в нужном месте, когда за несколько метров до первого дома в нос ударяет шлейф тошнотворных запахов: алкоголь, моча, плесень, затхлость, пропавшие продукты и даже наркотики. Может, человеком было бы находиться на этой территории легче, но я так рисковать не могу. В волчьей форме у меня есть клыки и когти, а в человеческой – лишь две правые ноги и руки-сосиски.
Вижу слабо освещенную улицу, вдоль которой стоят полуразрушенные дома. Не все, конечно, но большинство. Крадусь за домами в кустах, не решаясь выходить на свет. Принюхиваюсь и прислушиваюсь. Один дом. Второй. Ничего. Дохожу до местного одноэтажного магазина, когда острый слух улавливает поскуливание. Очень слабый звук. Обхожу один дом и второй, пока не нахожу полуразрушенную лачугу, от которой за версту разит алкоголем и протухшими продуктами. Сглатываю и подхожу к углублению, из которого тянется воронка непроглядной тьмы. Мне это не нравится. Я не люблю темноту. Исходя из сюжетов банальных ужастиков, всё самое плохое происходит в темноте, в подвалах и подозрительных домах. Всё сходится.
Подхожу к деревянной двери и вижу незамысловатый крючок и петлю, отрезающую мне путь внутрь. И это к лучшему. Прислушиваюсь – за дверью тишина. Поднимаюсь на задних лапах, опираюсь ими о стену и носом поднимаю крючок. Осторожно захожу внутрь. Похоже, что это бывший курятник: тут пахнет сеном, куриным пометом и зерном. Но поверх этих запахов как прочерченная красная линия находится запах собаки. И эта именно та собака. Хаски. Входная деревянная дверь скрипит. Я замираю и оборачиваюсь. Никого. Просто легкий ветер колышет старое прогнившее дерево.
Вдалеке, в самом дальнем углу, лежит промятая лежанка. Похоже на старое одеяло, которое начало гнить. Рядом стоят две миски: одна с водой, а вторая с какой-то жижей, в которой от жары уже завелись червяки. Морщу морду, насколько это можно сделать в облике волка, и пячусь назад. На глаза попадается ворох каких-то тяпок. Веду носом в их направлении: пахнет кровью и чем-то масляным.
Шорох за моей спиной. Я резко поворачиваюсь и натыкаюсь на оскал хаски, которую я несомненно когда-то видела в лесу. В день, когда первый раз обратилась и первый раз подверглась насилию со стороны полицейских. Вернее одного конкретного, который уже поплатился за это. Шерсть на загривке собаки приподнята как холка у гиены. Изо рта текут слюни. Она рычит так, как будто давится воздухом и вот-вот умрет – что, к сожалению, она делать не собирается.
Я волк, и я гораздо сильнее собаки, но у меня совершенно нет опыта драки в форме волка. Я рычу и скалюсь в ответ. Но вот рывок – и хаски сбивает меня с ног. Я падаю на бок и едва не задыхаюсь, когда весь воздух как по команде покидает мои легкие. Заставляю себя встать и успеваю убрать горло, в которое целится собака. Пока она разворачивается, чтобы сделать очередной убийственный маневр, я хватаю ее за переднюю лапу и со всей силы, на которую способно мое тело, сжимаю зубы, мотая головой из стороны в сторону. Раздается звук разрывающихся тканей, в мою пасть водопадом льется горячая кровь. Хаски взвизгивает и с двойным остервенением, не теряя времени, впивается мне в холку, сжимая свои стальные челюсти и прокусывая насквозь участок кожи. Перед глазами от боли темнеет, а затем картинка реальности яркими вспышками заново собирается в единый образ. Я отпускаю лапу хаски и хриплю, допуская сильнейшую ошибку, потому что тем самым я развязываю ей лапы – и она начинает яро мотать головой, пока недалеко от входа не раздается глухой стук человеческих шагов. Хаски замирает и глазами впивается в дверь, чуть ослабляя захват. И это единственный шанс для меня выжить. Я вырываюсь из захвата зубов, разворачиваюсь и впиваюсь в горло испугавшейся хаски. Сжимаю челюсти и прокусываю мягкие ткани, вырывая куски плоти, выплевывая их на пол, а затем снова впиваясь в горло обмякшей хаски. Я ничего не вижу, глаза все в крови, мордва в крови, но я продолжаю делать свое дело, пока хаски не обвисает в моей пасти.