- Вы уверены, что вам стоит на нее смотреть? Мне кажется, что в ней мало что осталось человеческого? – с сомнением спрашивает следователь.
Я выныриваю из своих размышлений и смотрю на сочувствующее лицо мужчины, рука которого замирает в нерешительности около ручки двери. Я не уверена. И понимаю, что мне не стоит с ней видеться, потому что ничего хорошего из нашего «свидания» не выйдет, но это последний раз, когда я вижу ее, потому что она вряд ли вернется обратно.
- Да, я буквально на пять минут. Не думаю, что выдержу больше, - говорю я и горько усмехаюсь.
Следователь выдыхает и открывает мне первую дверь, чтобы провести про длинному коридору к самой последней железной двери. Он достает толстый ключ и проворачивает его пару раз в замке, а затем открывает дверь, за которой мощная решетка для оборотней.
В нос ударяет запах немытого тела и крови. Я шумно выдыхаю, как будто пытаясь избавиться от навязчивого запаха, а затем всматриваюсь в темноту небольшого холодного помещения.
- Вам включить свет? – услужливо раздается за моей спиной вопрос.
- Нет, я и так всё прекрасно вижу, - отвечаю я и ударяюсь взглядом о сгорбленную фигуру в углу на матрасе.
Нечто лохматое и в грязных обносках начинает реагировать на посторонних и шевелиться, медленно поворачивая голову в нашу сторону. В моей голове до сих пор не укладывается, как это чудовище могло когда-то быть моей мамой. Той улыбчивой и красивой женщиной, которой до дрожи в руках восхищался папа.
- Почему она в таком состоянии? – спрашиваю я у стоящего за моей спиной мужчины, который тихо ждет, пока я закончу эту бессмысленную встречу.
- Она бьёт стены кулаками, есть отказывается, мыться тоже. Мне кажется, она медленно сходит с ума. Жду не дождусь, когда ее увезут уже отсюда.
Мать замечает меня и оголяет передние зубы в жутком оскале.
- Уже скоро ведь, так?
Мужчина кивает и морщится, когда мать ползет на четвереньках в нашу сторону.
- В течение недели, - отвечает он и направляется на выход. – Я пойду. У вас есть пять минут. Руки к ней в клетку не засовывайте, а то мало ли.
Я убираю руки подальше от прутьев в карманы брюк.
- Были случаи?
- А то. Младшего лейтенанта хирург зашивал. Она, - он небрежно кивает на мать, которая продолжает как обезьяна передвигаться по полу, - разорвала зубами ему кожу на ладони.
Дверь хлопает, а это значит, что мы остались вдвоем.
- Че пришла? – шипит она сквозь зубы.
Часть ее лицо освещается желтым светом из коридора. Морщины как глубокие и рыхлые борозды портят некогда красивое лицо. Ее руки, которые она то сжимает, то разжимает, в засохших кровоподтеках. Мать резко подается вперед и обхватывает ладонями прутья решетки, а затем пропихивает между ними лицо и рычит.
Я морщусь, но не делаю ни шага назад. Молчу, рассматривая ту, которая дала мне жизнь. Я понимаю, что у меня нет к ней злости – только сочувствие. Она чужой мне человек – и сейчас я в этом убеждаюсь окончательно.
– И как? Легко тебе живется теперь? Зная, какая ты мразь? Тебя нужно просто изгнать как проказу из деревни, потому что такие как ты уничтожают всё вокруг как смерч.
- А ты ничего не перепутала? Это не вы ли убивали дружным скопом невинных? – вскрикиваю я и ударяю ладонью по решеткам.
Но, казалось, она меня не слышит. Смотрит сумасшедшими расширенными зрачками на меня и продолжает нести то, что производится в ее воспаленном мозгу.
- Насколько нужно быть гнилым и убогим человеком, чтобы убить своего мужа, засадить единственную мать за решетку, - расстреливает меня словами она. – Как это, протыкать ножом спину любимого человека и понимать, что ты убийца? Что ты предательница, на которой до самой смерти стоит клеймо прокаженной? Ты же понимаешь, что ты никому не нужна с таким прошлым, которое как ветер будет доходить до каждой волчьей общины. И ты нигде не спрячешься от себя, слышишь? Нигде. Будешь пожирать себя сутками, а в итоге так и сгниешь в одиночестве.