Настало гробовое молчание. Потом вала, указывая на багровое пламя, заговорила снова.
— Присмотрись к этой борьбе между огнем и дымом! Дым поднимается серыми клубами и вырывается на волю, чтобы слиться там с блуждающими тучами. Мы можем проследить его рождение и падение… Это же совершается с человеческим разумом, который ничем не отличается от дыма; он стремится отуманить наш взгляд и возносится только для того, чтобы потом испариться! Пламя горит, пока не истощится топливо, а потом исчезает — неизвестно куда. Но хотя мы и не видим его, оно живет в воздухе, скрывается в камнях, в засохших стеблях, и одно прикосновение зажигает его; оно играет на болотах, собирается в небе, грозя нам молнией… согревает воздух… Оно — жизнь нашей жизни, стихия всех стихий. Гита! Огонь живет, он горит и исчезает, но не умирает никогда.
Вала снова замолкла, и опять обе женщины стали смотреть на пламя, которое играло на мрачном лице пророчицы.
Глава II
Граф Гарольд выехал в Лондон и, отправив войско вперед к отцу, свернул к римской вилле. Прошло несколько месяцев после его последнего свидания с Юдифью; он не слышал о ней никаких вестей. В то время они приходили с трудом; они приносились нарочными гонцами, прохожими или же просто переходили из уст в уста.
Занимаясь своими сложными делами, Гарольд безуспешно старался забыть девушку, жизнь которой — он это знал безо всяких предсказаний — была неразрывно связана с его жизнью. Препятствия, которые он признавал в душе несправедливыми, хотя и покорялся им из честолюбия, еще сильнее развили чувство этой единственной любви — той страсти, которая нередко, помимо его ведома, заставляла его стремиться к славе, переплетаясь с мечтами о могуществе.
Какой бы отдаленной и призрачной ни была надежда, она не угасала ни на один миг.
Законным наследником Эдуарда был его родственник, проживавший при германском дворе, человек очень добрый и давно уже женатый; слабое же здоровье короля Эдуарда не сулило долгого могущества. Гарольд очень надеялся, что наследник верховной власти, ценя сына Годвина как опору трона, испросит у священников разрешение, которого так не желал Эдуард и которого можно было добиться только королевским ходатайством.
Гарольд подъезжал к вилле с этой сладкой надеждой и в то же время со страхом, что сама Юдифь может разбить его мечты, став монахиней, и сердце его билось то тревожно, то радостно.
Он добрался до виллы, когда солнце, склоняясь к западу, ярко осветило грубые и темные столбы друидского капища; у жертвенника, как и несколько месяцев назад, сидела Юдифь.
Он соскочил с коня и взбежал на холм. Тихо прокравшись сзади к молодой девушке, он нечаянно споткнулся о могильный камень саксонского вождя. Но привидение рыцаря, созданное, быть может, его воображением, и пророческий сон давно уже исчезли из памяти Гарольда; в сердце не осталось суеверного страха, и все его чувства, после долгой разлуки, вылились в одно слово:
— Юдифь!
Девушка вздрогнула, обернулась и стремительно кинулась к нему в объятия.
Через несколько минут Юдифь тихонько освободилась и прислонилась к жертвеннику.
С тех пор, как Гарольд видел ее в последний раз в покоях королевы, Юдифь сильно изменилась: она стала очень бледна и сильно похудела. Сердце Гарольда сжималось при взгляде на нее.
— Ты тосковала, бедная, — печально произнес он, — а я, всегда готовый пролить свою кровь ради твоего счастья, был так далеко отсюда!.. Я был даже, наверное, причиной твоих слез?
— Нет, Гарольд, — кротко отвечала Юдифь, — ты никогда не был причиной моего горя, наоборот, утешением… Но я была больна, и Хильда напрасно истощала свои руны и чары. Теперь мне стало лучше, и с тех пор как возвратилась желанная весна, я любуюсь по-прежнему цветами, слушаю пение птиц.
— Королева не мучила тебя своими уговорами отказаться от мира?
— Она?.. О нет, Гарольд. Меня терзало горе… Гарольд, возврати данное мной слово! Наступило время, о котором говорила мне тогда королева… Я желала бы иметь крылья, чтобы улететь далеко-далеко и найти покой.
— Так ли это, Юдифь? Найдешь ли ты покой там, где мысль обо мне будет тяжким грехом?
— Я никогда не буду считать ее грехом. Разве твоя сестра не радовалась, принося жертвы за тех, кого любила?