— Пешком? — повторил рыцарь тоном разочарования. — Признаться, я этого не предвидел!
— Довольно! — произнес Гарольд, отвернувшись от него. — Не будем больше говорить о невозможном.
— Нет, граф, скажу тебе, с твоего позволения, что я никогда не изменю своему слову… Положим, что разлучить норманна с его конем так же трудно, как разделить пополам одного из тех кентавров, о которых мы читали в детстве. Но это не помешает мне сейчас же отправиться в отведенную для меня комнату, чтобы немного привести себя в порядок… Пришли мне только оружейника, чтобы исправить панцирь, поврежденный лапой этого короля, так метко названного Гриффитом.
— Я принимаю твое предложение с искренней благодарностью, — сказал Гарольд. — Когда ты соберешься в путь, то зайди сюда.
Де Гравиль встал и быстро, немного прихрамывая, вышел из комнаты. Одевшись как можно роскошнее и надушившись, он снова вернулся к Гарольду, который теперь был один и встретил его крайне дружелюбно.
— Я тебе больше благодарен, чем мог показать при посторонних, — проговорил граф. — Скажу откровенно, что хочу во что бы то ни стало спасти жизнь Гриффита, а как сказать это моим саксам, которые ослеплены враждой и поэтому не способны отнестись беспристрастно к этому несчастному королю? Я не сомневаюсь, что ты, как и я, видишь в нем храброго воина и гонимого судьбою человека; следовательно, ты можешь сочувствовать ему.
— Ты не ошибся, — сказал немного изумленный де Гравиль, — я уважаю всякого храброго воина, но не могу сочувствовать Гриффиту как королю, потому что он сражается совершенно не по-королевски.
— Ты должен простить ему этот… недостаток: его предки так же сражались с Цезарем, — сказал, смеясь, Гарольд.
— Прощаю, ради твоего милостивого заступничества, — произнес де Гравиль торжественно. — Однако продолжай.
— Ты отправишься с одним валлийским монахом, который хоть и не принадлежит к сторонникам Гриффита, но уважаем своими земляками; он понесет перед тобой распятие, в знак того, что ты идешь с мирными намерениями. Когда вы дойдете до ущелья, то вас, без всякого сомнения, остановят. Тут монах переговорит с часовыми, чтобы вас беспрепятственно допустили к Гриффиту в качестве послов. С Гриффитом будет говорить опять-таки монах, и так как тебе трудно будет понять его слова, то ты только наблюдай за его движениями. Когда увидишь, что он поднимает распятие, то сунь в руку Гриффита этот перстень и шепни ему по-саксонски: «Повинуйся ради этого залога; ты знаешь, что Гарольд не поступит с тобой плохо; исполни его требование: иначе ты погибнешь, твои подданные уж давно продали твою голову!» Ты заранее должен стать поближе к нему, но если он после твоих слов начнет расспрашивать тебя, то скажи, что больше ничего не знаешь.
— Вижу, что ты поступаешь по-рыцарски, — воскликнул тронутый де Гравиль, — фиц Осборн так же поступает с противниками… Благодарю тебя за твое доверие; я рад быть твоим послом, потому что ты не просишь меня, чтобы я сосчитал численность его гарнизона и запомнил расположение укреплений.
— Нечего хвалить меня, благородный норманн, — возразил Гарольд с улыбкой. — Мы, простодушные саксы, не разбираемся в ваших тонкостях. Если вас поведут на вершину горы, в чем я сомневаюсь, то ведь у монаха есть глаза, чтобы видеть, и язык, чтобы говорить. Признаюсь тебе: мне известно, что сила Гриффита не в крепостях, а в невежественном суеверии наших людей и отчаянии его подданных. Я мог бы овладеть этими вершинами, но только пожертвовав огромным числом воинов и уничтожив всех врагов, а я желал бы избежать и того и другого.
— Я заметил, когда ехал сюда, что ты не всегда так бережешь людей, — сказал отважный рыцарь.
— О сир де Гравиль, — ответил побледневший Гарольд, — долг иногда запрещает нам быть великодушными. Если не запереть валлийцев в их горах, то они понемногу уничтожат всю Англию, как волны размывают берег. Они тоже беспощадно поступают с нами… Но есть большая разница: сражаешься ли с сильным врагом, или же добиваешь его, когда он лежит перед тобой связанный по рукам и ногам. Я имею сейчас дело с горстью осужденных на смерть героев, которые не могут больше противостоять мне, и несчастный король, лишенный всякой возможности бороться со мной, сделал все, что должен был сделать для родины. Теперь я снова делаюсь человеком.
— Иду, — воскликнул рыцарь, склонив голову так же почтительно перед графом, как перед своим герцогом, и направился к двери. У порога он остановился и, взглянув на перстень, данный ему Гарольдом, сказал: