Овен деланно рассмеялся.
— Как можешь ты, кимр, говорить о верности саксу — разбойнику и убийце?.. Хотя Тостиг и предлагал нам хлеб, но мы все-таки должны остаться верны нашей мести и лишить Гриффита головы… Тихо! Гриффит сейчас очнется… смотрите, как мрачно блестят его глаза!
Король, действительно, приподнялся немного, оперся на локоть и стал с отчаянием оглядываться вокруг.
— Сыграй нам что-нибудь, бард, — произнес он, — спой нам песню, которая бы напомнила прежние дни!
Бард поспешил исполнить приказ, но вместо песни старые струны издали только глухой, неприятный звук.
— Благозвучие покинуло арфу, о государь! — проговорил жалобно бард.
— Так! — пробормотал Гриффит. — А надежда покинула эту землю!.. Бард, отвечай мне: ведь ты часто славил в моем дворце умерших королей… Будут ли когда-нибудь славить и меня? Будут ли рассказывать потомству о тех славных днях, когда князья повисские бежали предо мной, как облака перед бурей?.. Будут ли петь о том, как мои корабли наводили ужас на всех моряков?.. Хотелось бы знать: будут ли петь о том, как я жег саксонские города и победил Рольфа Гирфордского… Или же в памяти останутся только мой стыд и позор?
Бард ответил:
— Певцы будут петь не о том, как ты разорял чужие страны. В их песнях будет описываться, с каким геройством ты защищал свою землю и какой славный подвиг совершил на пенмаен-маврской вершине!
— Большего мне и не надо… и этим одним увековечится мое имя, — сказал Гриффит.
Он взглянул на Альдиту и серьезно произнес:
— Ты бледна и печальна, моя супруга: тебе жаль трона или мужа?
Не сочувствие или любовь выражались на надменном лице Альдиты, а один ужас, когда она ответила:
— Что тебе за дело до моей печали!.. Ты ведь теперь выбираешь только между мечом и голодом; ты презираешь нашу жизнь во имя своей гордости. Так пусть же будет по-твоему: умрем!
В душе Гриффита происходила яростная борьба между нежностью и гневом, которая ясно отразилась на его лице.
— Но смерть не может быть тебе страшна, если ты любишь меня! — воскликнул он.
Альдита промолчала. Несчастный король неподвижным взглядом смотрел на лицо жены, которое было прекрасно, но не согрето чувством. Смуглые щеки его окрасились румянцем.
— Ты желаешь, чтобы я покорился твоему Гарольду, чтобы я, я, который должен быть королем всей Англии, вымолил у него пощаду?.. О, ты, изменница, дочь танов-разбойников! Ты прекрасна, как Равена, но я не Фортимер!.. Ты с ужасом отворачиваешься от меня — а ведь я дал тебе корону! Ты тайно мечтаешь о Гарольде…
Ревность была слышна в голосе короля и сверкала в его глазах. Альдита вспыхнула и надменно скрестила на груди руки.
— Напрасно вернул мне Гарольд твое тело, если сердце осталось у него! — произнес Гриффит, скрипя зубами. — Я понимаю теперь, что ты желала бы видеть меня у ног моего злейшего врага… Чтобы я полз перед ним, как избитая собака, вымаливая себе прощения… Ты хочешь этого не ради спасения моей жизни, а потому, что будешь иметь случай снова любоваться им… этим саксом, которому ты с удовольствием отдалась бы, если б он только пожелал взять тебя… О, позор, позор, позор мне, бедному!.. О, неслыханное коварство!.. Да! Смертельнее саксонского меча и змеиного жала поражает подобное… подобное…
Глаза гордого короля наполнились слезами, и голос его прервался.
— Убей меня, если хочешь, только не оскорбляй! — сказала Альдита холодно. — Я ведь сказала, что готова умереть!
Она встала и, не удостаивая взглядом мужа, ушла в одну из башен, где для нее была приготовлена комната.
Гриффит долго смотрел ей вслед, и взор его постепенно делался все мягче и мягче: несмотря на ревность, он доверял жене и уважал ее.
Только любовь к женщине способна покорить сердце сурового дикаря. Он подозвал к себе барда, который во время разговора королевской четы отошел в самый дальний угол, и спросил с деланной улыбкой:
— Веришь ли ты легенде, которая гласит, что Джиневра изменяла королю Артуру?
— Нет, не верю, — ответил бард, угадавший мысль короля, — она не пережила его и была похоронена вместе с ним в Аваллонской долине.
— Ты изучил человеческое сердце и понимаешь все его движения. Скажи мне: что заставляет нас желать смерти любимой, а не примириться с мыслью, что она будет принадлежать другому. Что выражается в этом: любовь или ненависть?