— Теперь надо спешить в Лондон! — шептало ему честолюбие. — Нет больше врагов, нарушавших мир государства, которые теперь будет процветать под твоим правлением, Гарольд, так как оно никогда еще не процветало… Ты будешь с триумфом проходить через города и селения, которые ты избавил от нашествий горцев… Сердца народа и войска уж всецело принадлежат тебе… Да, Хильда действительно ясновидящая; я убеждаюсь, что она была права, когда сказала мне, что после смерти Эдуарда все единодушно воскликнут: «Да здравствует король Гарольд!»
Глава II
Гарольд с де Гравилем последовали в Лондон за победоносным войском, флот отплыл к месту своей постоянной стоянки, а Тостиг снова вернулся в свое графство.
— Только теперь я могу поблагодарить тебя, храброго норманна, за твое великодушное содействие! — начал Гарольд. — Теперь же я могу заняться и последней просьбой моего брата Свена и горячими мольбами матери, проливающей горькие слезы о своем любимце, Вольноте. Ты мог убедиться собственными глазами, что твоему герцогу нет больше основания задерживать заложников у себя. Сам Эдуард скажет тебе, что он достаточно уверен в верности рода Годвина и не нуждается больше в залоге… Не думаю, чтобы герцог Вильгельм разрешил тебе передать мне письмо, если б он не был намерен поступить по справедливости.
— Полагаю, ты не ошибаешься, граф Гарольд, — ответил де Гравиль. — Если и я не ошибаюсь, то герцог Вильгельм очень сильно желает видеть тебя лично и удерживает Гакона и Вольнота только затем, чтобы ты сам прибыл за ними.
Слова эти были сказаны как будто от чистого сердца, но в глазах говорившего мелькнуло выражение, которое доказывало, что он хитрит с Гарольдом.
— Подобное желание со стороны герцога Вильгельма, если это действительно так, очень льстит мне, — проговорил Гарольд. — Признаюсь, что я сам не против побывать у него и полюбоваться Нормандией. Путешественники и купцы не нахвалятся герцогом и его заботам о торговле, а что касается вашего флота, то мне нелишним будет поучиться этому в норманнских гаванях. Слышал я и о том, как много сделал Вильгельм, при помощи Ланфранка, для образования духовенства, о его покровительстве изящным искусствам, в особенности зодчеству. С великим удовольствием переплыл бы я море, чтобы увидеть все это, но меня удерживает мысль, что мне, может быть, придется вернуться обратно в Англию без Вольнота и Гакона.
— Я не могу сказать наверняка, но имею основание предполагать, что герцог Вильгельм многим бы пожертвовал, лишь бы пожать руку графа Гарольда и удостовериться в его дружбе.
При всем своем уме, Гарольд не был подозрителен. К тому же никому, кроме Эдуарда, не было известно о притязаниях Вильгельма на английский престол, и Гарольд поверил в искренность слов де Гравиля.
— Англии и Нормандии действительно следовало бы заключить союз, — ответил граф. — Я подумаю об этом, сир де Гравиль, и не моя вина, если не прекратятся прежние недоразумения между Англией и Нормандией.
Тема разговора переменилась, и де Гравиль, радовавшийся, что может подать своему герцогу приятную надежду, стал еще разговорчивее.
Невозможно описать восторг, с каким встречали Гарольда жители городов и сел, через которые ему приходилось проезжать, а в Лондоне были устроены в честь его возвращения такие великолепные празднества, какие едва ли еще видела столица до того времени.
Согласно старинному обычаю, тогда существовавшему, Эдуарду прислали голову Гриффита и нос его самого лучшего военного корабля. Благодаря Гарольду трон Гриффита был передан братьям убитого; они присягнули Эдуарду в верности и послали ему заложников, во имя которых обязались платить дань, какая платилась саксонским королям.
Малье де Гравиль вернулся к герцогу Вильгельму с дарами Эдуарда и просьбою Гарольда о выдаче заложников.
Рыцарь верно заметил, что Эдуард сильно охладел к Вильгельму и обратил всю свою любовь на Гарольда и его братьев — всех, кроме Тостига. Но так как на саксонский престол никогда не избирались подданные, то де Гравилю и в голову не могло прийти, что Гарольд мог когда-нибудь сделаться соперником Вильгельма. Де Гравиль рассчитывал, что если после смерти Эдуарда будет избран сын Этелинга, то он не сумеет защитить свое государство от неприятеля, да и едва ли будет пользоваться народной любовью.
Одно только упустил из виду норманн: то, что несовершеннолетних в Англии никогда не избирали на какие-либо посты, а тем более королями. Зато он убедился, что один только Гарольд мог снова расположить Эдуарда в пользу Вильгельма.