— Я так же, как и ты, дрожу и надеюсь, — сказала Жанна. — Меня трясет лихорадка.
Она положила свои горячие руки в руки мужа.
— Самое ужасное, это томиться в ожидании много часов, бесконечных, как века. Находиться в неизвестности в ту минуту, когда, быть может, все уже потеряно или выиграно — это ужасно. Как бы ветер ни надувал паруса, как бы быстро ни мчались гонцы, все это — долго, долго!
— Успокойся; для ясности ума, управляющего нами, нужно спокойствие.
— Я стараюсь изо всех сил; но борьба так чудовищно неравна, что теперь мне самому кажется дерзостью отважиться на нее.
Он поцеловал руку жены и улыбнулся ей.
— Поговорим о чем-нибудь другом, — сказал он. — Де Бюсси хорошо справился со своим переводом?
— Превосходно: то, что он читал вам, было переведено слово в слово.
— Он также отлично исполнил то, что я ему поручил, — сказал Дюплэ. — Мне кажется, он обладает энергией и предприимчивостью. Что ты думаешь о нем, Шоншон? Ты танцевала и разговаривала на балу с этим молодым человеком.
Шоншон покраснела и, казалось, смутилась.
— Я не знаю, — ответила она неуверенным тоном. — Я его слишком мало знаю. Тем не менее мне кажется, что он не похож на других.
— Не похож на других! Это уже много значит. Что же касается меня, то, признаюсь, он мне бесконечно нравится. Ну, до свидания, дети; я должен в последний раз потолковать с Парадисом до его отъезда. Пожелайте мне всего хорошего.
Дюплэ, поцеловав жену и молодых девушек, покинул восточный будуар.
Глава XI
ФРАНЦУЗЫ И ИНДУСЫ
Перед губернаторским дворцом волнуется встревоженная толпа, жаждущая новостей. Неизвестно, каким образом разнеслась весть о битве с индусами. Накануне вечером видели, как двести тридцать французов и семьсот сипаев выступили под предводительством Парадиса. Беспокойство достигло высшей степени, так как все эти купцы дрожали за свое состояние. Что будет, если набоб возвратит свои владения и дарованные привилегии? Что, если он запретит торговлю? Потерпеть поражение, значит потерять колонию, разориться! Драться с англичанами еще куда ни шло, так как французы во вражде с ними и их пиратство и дерзость превосходят всякое вероятие. Но с индусами, не безумие ли это? Вообще находили, что губернатор слишком смел. Ходили слухи, что он слегка нажимал на совет, мудрость которого отвергала этот поход. Предположения, толки, пустая болтовня переходили из уст в уста и наполняли площадь как бы жужжаньем пчел.
Между тем Дюплэ, в глубине своего кабинета, объяснял офицерам свой план действий.
Вот уже вторую ночь он не ложился спать. Его мучит лихорадка ожидания: какая участь постигла вылазку д’Эспремениля? Гонец на верблюде не появляется. Губернатор ежеминутно вскакивает и прислушивается, не идет ли кто-нибудь.
Между тем слышится шум, гул голосов; затем в соседней зале раздаются поспешные шаги.
— Наконец-то!
Письмо в руках Дюплэ; он не решается вскрыть его. Он закрывает глаза, вытирает лоб. Но сила воли приводит его в себя; он успокаивается, готовый ко всему, и сразу ломает печать.
— Победа! — срывается с его уст.
Это слово сияет во главе письма, написанного тотчас после битвы и еще полного трепетного волнения.
«Наш отряд из четырехсот солдат выступил из Мадраса, достиг равнины и выстроился в боевом порядке, скрывая наши две пушки. Едва мы тронулись, как кавалерия набоба скучивается для атаки. Огромный эскадрон приходит в движение и катится на нас, подобно потоку ила, лавин. В ту минуту, когда он, казалось, должен был смять нас, мы резко делаем полуоборот направо и налево, открывая наши пушки, которые тотчас же стреляют. В неприятельской колонне образуются две кровавые полосы. Тем не менее она снова смыкается и продолжает наступать; второй залп не заставил себя ждать, а третий остановил проявившийся было героический пыл. Быстрота наших выстрелов, по-видимому, поразила и ошеломила кавалерию набоба. Она остановилась, не двигаясь ни взад, ни вперед, как будто ожидая конца пушечной пальбы, которая, по их мнению, не может продолжаться долго. Четвертый выстрел рассеял это заблуждение. Тогда, к нашему великому удивлению, наши противники повернули назад, в безумном бегстве, в котором каждый спасался, как мог, они донеслись до квартиры генерала Марфиз-Хана. Мы возвратились в Мадрас, не потеряв ни убитого, ни раненого, опьяненные радостью. 2 ноября 1746».