— Ах, прости! — вскричал он. — Я этого уж больше не просил, я не заслужил так много!
Он уронил голову на холодное плечо молодой девушки. Она сказала ему шепотом:
— Ты не находишь меня больше неблагодарной?
— Я бы пролил мою кровь, каплю за каплей, не переставая благословлять эту божественную минуту!
— Правда ли это? Так ли ты думаешь, как говоришь? Поклянись мне в этом, согласен?
— Клянусь! — сказал он.
И он сжимал свои руки вокруг талии царицы, которая извивалась, опрокидываясь назад. Теперь она была взволнована и дрожала. Грудь ее высоко поднималась от быстрого дыхания. Она смотрела на молодого человека со странным выражением какого-то отчаяния. Вдруг, испустив глубокий вздох, почти вопль, она бросилась в его объятия, впилась своими губами в его губы и неистово прижалась к нему. И он чувствовал, как по его щекам текли ее слезы, слышал, как билось это гордое сердце, готовое разорваться.
— Этой поцелуй, несомненно, дар твоей любви! — вскричал он, вне себя от радости. — Я чувствовал, как твоя божественная душа проникла в мою!
Но она отодвинулась, рассматривая его, не слыша его слов.
— Эти глаза, — сказала она, — эти глаза, которые сделали мне столько зла!..
И она поцеловала их долгим поцелуем, один за другим, как бы для того, чтоб закрыть их навеки.
— Боже мой! Если такое опьянение должно прекратиться, то именно теперь следовало бы умереть! — сказал он почти невнятным голосом.
Она поднялась, высвободилась из его объятий и быстро отошла от него.
— Ты хочешь умереть? — воскликнула она изменившимся голосом, с жестоким смехом. — Так радуйся же; тебя услышали: эта комната для тебя могила.
Он поднял глаза на царицу. Теперь перед ним был настоящий враг, с надменным жестоким взглядом, с презрительно сжатыми губами. Он отвернулся, чтоб не видеть ее такой.
— Смерть теперь будет желанной гостьей, — сказал он. — На что мне теперь жизнь?
Разбитый волнением, пресыщенный счастьем, он упал на подушки, обессиленный, уничтоженный и действительно желая умереть.
— Неужели ты думаешь, что после такого вечера может настать завтрашний день? — сказала она. — Если принц, мой жених, узнает когда-нибудь о преступлении, совершенном в этот час, то он по крайней мере услышит в то же время, что виновный ни одного часа не сохранил воспоминания о нем.
Бюсси вскочил, как бы пронзенный жгучей стрелой.
— Твой жених! — вскричал он. — Ах, тебе не следовало говорить о нем! Я был покорным и кротким, я готов был подставить шею твоим убийцам. Зачем ты влила в мое сердце растопленный свинец ревности? Это страдание снова дает мне силы жить и напоминает мне, что я должен убить всех тех, кто захочет приблизиться к тебе. Твоя любовь принадлежит мне, слышишь ли? Ты сейчас дала мне ее в этом поцелуе и можешь теперь притворяться, что ненавидишь меня: я тебе больше не верю. Избегай меня, заставляй меня выносить какие тебе угодно муки, только не говори о том, что ты можешь принадлежать другому. Я запрещаю тебе это, и буду жить, чтобы помешать тебе ослушаться меня.
Она стояла теперь, прислонившись к одной из дверей из слоновой кости, которая раздвинулась позади нее. Не сказав ни слова, она углубилась во мрак и исчезла, сделав печальный жест.
Дверь тихо затворилась.
Бюсси быстро обернулся, считая себя пленником, но увидел, что семь других дверей были открыты и на каждом пороге стояло по черному воину; они опирались на обнаженные мечи.
— Ах, так вот в чем дело! — вскричал он. — Тем лучше! Борьба не страшит меня: я думал, что меня хотели замуровать в этой могиле.
Он быстро сорвал драпировку с балдахина, который возвышался над подушками, обернул ее вокруг левой руки, прислонился к золотой тумбе канделябра и обнажил шпагу.
Тогда он спокойно осмотрел этих людей.
Это были индусские солдаты, в белых рубашках без рукавов, с красными чалмами на головах, безбородые, с лоснящимися лицами, круглыми глазами и белыми, как жемчуг, белками; ноги у них были худые, руки тонкие.
Они выступили все разом и подняли мечи. Но маркиз смеялся над их неловкостью. Одним круговым взмахом блестящей шпаги он обезоружил многих. Некоторые, кого задела шпага, отступили. Он наступил ногой на лезвие одной из упавших сабель и метким быстрым движением поднял ее левой рукой. Вооруженный таким образом, он казался непобедимым и принялся драться с ужасающим бешенством. Он наносил удары обеими руками направо и налево, отбивался ногами и головой, так что груди трещали. Кровь текла ручьями, и брызги ее, как красный жемчуг, облепили резьбу стен. Люди падали, не издав ни звука, ни крика, корчась, извергая волны черной жидкости.