Глава 7
Ощущение греховности
Относительно человеческого чувства греховности мы уже рассуждали в первой главе, но теперь следует сильнее углубиться в эту тему, поскольку это одна из важнейших подспудных психологических причин несчастья во взрослой жизни.
Существует традиционная религиозная психология греха, неприемлемая для всякого современного психолога. Предполагается, прежде всего в учении протестантизма, что в случае искушения совесть открывает человеку греховность этого поступка; после совершения такого поступка человек испытывает одно из двух болезненных чувств – либо сожаление, в чем нет ни малейшей личной заслуги, либо раскаяние, способное стереть осознание вины. В протестантских странах даже многие из тех, кто утратил веру, довольно долго продолжали, с большими или меньшими оговорками, принимать ортодоксальную доктрину греха.
В наши дни, отчасти благодаря психоанализу, сложилось обратное положение дел: не только отрицатели ортодоксии отвергают старое учение о грехе, к ним присоединяются многие из тех, кто все еще считает себя ортодоксами. Совесть перестала быть чем-то загадочным, чем-то таким, что в силу своей таинственности могло восприниматься как глас Божий. Нам известно, что совесть осуждает различные действия в разных частях света и что в целом она везде согласуется с племенными обычаями. Что же тогда происходит на самом деле, когда в человеке пробуждается совесть?
Слово «совесть» фактически обнимает собой сразу несколько чувств; самым простым из них является страх раскрыть себя. Уверен, что лично вы, читатель, прожили совершенно безупречную жизнь, но если говорить о человеке, тайно совершившем поступок, осуждаемый обществом, мы обнаружим, что этот человек начнет раскаиваться в своем поступке лишь в том случае, когда возникнет опасность, что его тайна раскроется.
Я не возьмусь утверждать, что раскаяние постигнет профессионального вора, ремесло которого предполагает некоторую долю риска и страх тюремного заключения, но сказанное вполне относится к так называемым респектабельным преступникам, например, к управляющему банком, который присвоил чужие деньги в миг стресса, или к священнослужителю, время от времени одержимому соблазнами чувственной природы. Такие люди могут позабыть о своем преступлении, если им удается сохранить его в тайне, но когда все раскрывается или когда появляется реальная возможность этого, они начинают желать от себя большей порядочности, и данное желание может наделить их обостренным осознанием масштабов своей греховности.
Тесно связан с указанным ощущением страх оказаться блудной овцой, изгнанной из стада. Человек, который шельмует в карточной игре или не выплачивает долг чести, лишен каких бы то ни было устоев, подразумевающих боязнь осуждения ближних. В этом он схож с религиозными реформаторами, анархистами и революционерами: все они солидарны в том, что каково бы ни было настоящее, будущее принадлежит им, и чем ничтожнее их настоящее, тем блистательнее будет их будущее. Эти люди, несмотря на враждебность общества, не чувствуют себя грешниками, но человек, который полностью принимает общественную мораль, одновременно выступая против нее, сильно страдает, лишаясь единения с ближними, и страх этой катастрофы (или боли, с нею связанной) вполне может побудить его посчитать свои действия греховными.
Впрочем, ощущение греховности в своих главных формах уходит гораздо глубже. Оно коренится в бессознательном и не проявляется в сознании в виде страха неодобрения со стороны других людей. В сознании определенные виды наших действий получают пометку «Грех» без видимых причин для самого человека. Когда кто-то совершает эти действия, он чувствует себя неловко, сам не зная почему. Он хочет быть таким человеком, который способен воздерживаться от поступков, признаваемых грехом. Он удостаивает морального восхищения только тех, кого полагает чистыми сердцем. С большей или меньшей степенью сожаления он принимает за данность, что сам не вправе быть причисленным к святым; при этом его представление о святости, вероятно, практически нереализуемо в повседневной жизни. Следовательно, он идет по жизни с чувством вины, ощущая, что лучшее – не для него и что самые возвышенные моменты его жизни суть поводы для сентиментального раскаяния.