Если проблема состоит в жалости к себе, с ней можно справиться таким же образом, предварительно убедив себя, что все не так уж плохо. Если всему виной страх, надо заняться упражнениями по развитию смелости. Мужество на войне с незапамятных времен признавалось несомненной добродетелью, и немалая часть обучения мальчиков и юношей отведена под воспитание характера, способного на такое мужество на поле боя. Но моральное и интеллектуальное мужество изучены гораздо меньше, хотя и тут, разумеется, существуют определенные техники. Признавайте каждый день перед собой одну болезненную истину; вы обнаружите, что это полезно ничуть не меньше каждодневной тренировки бойскаутов. Научитесь чувствовать, что жизнь по-прежнему стоит того, чтобы жить, даже если вы (что, конечно, не так) не превосходите неизмеримо всех своих друзей в добродетели и интеллекте. Упражнения такого рода на протяжении нескольких лет позволят научиться признавать реальность без колебаний и в значительной степени избавят от страха.
Какие же объективные интересы возникнут, когда мы преодолеем болезнь сосредоточенности на себе? Какие из них следует воспринимать как спонтанные проявления человеческой природы, а какие «прорастут» из внешних обстоятельств? Не нужно убеждать себя заранее: «Я буду счастлив, если увлекусь собиранием марок» и действительно заняться этим, ведь вполне может случиться так, что коллекционирование марок окажется для вас совершенно неинтересным. Только то, что вызывает подлинный интерес, может приносить пользу, но не подлежит сомнению, что подлинные объективные интересы возникнут только в том случае, если вы прекратите бесконечное погружение в себя.
Счастливая жизнь очень и очень во многом аналогична хорошей жизни. Профессиональные моралисты придают слишком много значения самоотрицанию. Сознательное самоотречение побуждает человека к погружению в себя и к настойчивым воспоминаниям о том, чем пришлось пожертвовать; как следствие, человек забывает о смысле жизни и, если угодно, о своем предназначении. Требуется не самоотречение, но перенаправление интереса вовне, которое спонтанно и естественным образом приведет к поступкам, каковые человек, поглощенный собой и собственной добродетелью, способен совершать только под влиянием последовательного самоотречения. Я писал эту книгу как гедонист, то есть как тот, кто считает счастье благом, но поступки, желательные с точки зрения гедониста, во многом те же самые, которые порекомендовал бы любой вменяемый моралист. Впрочем, моралистам свойственно (хотя и не всем, разумеется) выпячивать именно действия, а не состояние ума. Влияние же действий на исполнителей будет сильно различаться в зависимости от состояния ума исполнителей в конкретный момент времени. Если вы видите тонущего ребенка и спасаете его, поддавшись инстинктивному желанию помочь, вы же не станете от этого морально хуже. Если, с другой стороны, вы скажете себе: «Добродетельным положено помогать людям, поэтому я должен спасти этого ребенка», то после спасения вы окажетесь даже хуже, чем были раньше. Выводы относительно этого предельного случая применимы и ко многим другим, менее очевидным.
Существует еще одно различие, чуть более тонкое, между отношением к жизни, которое рекомендую я, и тем, которое свойственно моралистам. Например, традиционный моралист скажет, что любовь должна быть бескорыстной. В некотором смысле он прав: любовь действительно должна быть бескорыстной – до определенной степени, причем такой природы, чтобы счастье человека коренилось в успехе отношений. Если мужчина предлагает женщине выйти за него замуж, поскольку он искренне желает ей счастья (и одновременно думает, что женитьба открывает перед ним идеальную возможность самоотречения), думаю, крайне сомнительно, что дама получит удовольствие от такого предложения. Разумеется, мы желаем счастья всем, кого любим, но не в качестве альтернативы нашему собственному счастью. Фактически противопоставление себя миру, подразумеваемое доктриной самоотречения, исчезает, едва формируется неподдельный интерес к людям или вещам вне нас самих. Благодаря таким интересам человек начинает ощущать себя частью потока жизни, а не некоей отдельной сущностью наподобие бильярдного шара, который взаимодействует с прочими шарами только в момент столкновения. Все несчастья проистекают из разобщенности или из отсутствия единства; разобщенность внутри себя возникает вследствие отсутствия координации между сознанием и бессознательным; также налицо разобщенность индивида и общества, которая объясняется недостатком объективных интересов и привязанностей. Счастливый – тот человек, кто не страдает от отсутствия единства, чья личность не разделена на несколько и не противостоит миру. Такой человек ощущает себя гражданином вселенной, свободно наслаждается зрелищами, которые предлагает мироздание, и его радостями, ничуть не беспокоясь по поводу смерти, поскольку не чувствует себя отделенным от тех, кто придет за ним. Именно в этом глубочайшем и крепчайшем инстинктивном союзе с потоком жизни можно отыскать величайшую радость.