– Ты что, боишься, Вальтер? Я – нет, – холодно ответил герцог. – Можешь присоединиться к Альс Гренону, если тебе страшно. – Окинув взглядом поле брани, он гневно добавил: – Скажи командирам, пусть следят за своими людьми. Я не потерплю мародерства. Каждая сторона должна похоронить своих павших, но ты найдешь тело эрла Гарольда и со всеми почестями доставишь к моему шатру. Рауль, ты мне нужен.
Прошел еще целый час, прежде чем Рауль освободился вновь. Сняв доспехи, он смыл с себя пот и кровь. Его оруженосец, ретивый молодой парнишка, буквально обожающий хозяина, принес ему воды, чистую шерстяную тунику и длинную алую мантию.
Затягивая пояс, Рауль кивнул на груду грязной одежды, лежавшую в углу палатки, и коротко распорядился:
– Сожги ее. Хауберк тоже выброси; он пробит на плече. Ты почистил мой шлем?
Оруженосец без слов протянул ему шлем и меч, уже начищенные до блеска.
– Молодец. Застегни на мне перевязь. – Рауль встал и накинул себе на плечи мантию, скрепив ее застежкой на груди, пока оруженосец опустился на колени, поправляя меч на его поясе.
Герцог ужинал в компании своих братьев и графов Евстахия, Алена и Хайме. Шатер освещали свечи, а к столу подавали такие блюда, словно герцог находился в одном из своих дворцов. Войдя сюда, невозможно было представить, что вокруг лежат груды мертвых или умирающих людей на изрытой и залитой кровью земле. Герцог, усталость которого выдавала лишь его немногословность да скорбная складка меж бровей, ел и пил мало, зато благородные графы, уловив ароматы специй, которыми были щедро сдобрены кушанья, жадно причмокивали губами, стараясь хотя бы за пиршеством позабыть о тяготах минувшего дня.
Рауль, улизнув из шатра при первой же возможности, зашагал между палаток к тому месту на холме, где, как ему казалось, в гуще боя он в последний раз видел Эдгара.
С собой Хранитель прихватил светильник из рога да деревянную бутылку с вином для подвешивания к поясу. По всему склону метался свет факелов и светильников, взошедшая луна заливала холодным призрачным светом тела павших, превращая их в нереальные силуэты из ночных кошмаров.
Рауль заметил, что среди раненых ходят священники и монахи, как английские, так и нормандские. Какой-то монах из Бека поднял на него глаза, когда он проходил мимо, и, узнав, посоветовал не бродить по полю брани безоружным.
– Многие саксы еще живы, мессир Рауль, – сказал он, – а это опасные люди.
– Я не боюсь, – ответил Рауль, направив свет своего факела на скорчившуюся фигуру, лежавшую лицом вниз у его ног. Широкие плечи живо напомнили ему Эдгара; Рауль наклонился и дрожащей рукой перевернул тело. Нет, не Эдгар. Облегченно вздохнув, Хранитель двинулся дальше.
Вдруг нога его поскользнулась на чем-то; он знал, на чем именно, но сегодня видел и пролил столько крови, что вид ее более не внушал ему отвращения. Хотя, быть может, Рауль слишком устал, чтобы обращать внимание на такие вещи. Только теперь он заметил, как ноют у него руки и ноги, а веки налились тяжестью. Сейчас ему больше всего на свете нужен был сон, сон и забытье, но им придется подождать, пока он не выяснит, что сталось с Эдгаром. В груди его теплилась зыбкая надежда, что Эдгар мог оказаться среди тех, кому удалось скрыться в северных лесах. Рауль уже долго бродил в поисках того проклятого места, но все было тщетно. Как будто в мире не осталось ничего, кроме тел павших, навеки застывших под звездами. Их были тысячи, высоких и низкорослых, молодых и старых – тысячи саксов, но Эдгара среди них не оказалось.
Кое-где украдкой сновали наемники, снимая с трупов украшения и драгоценности. «Нет, – думал Рауль, – такую армию, как наша, удержать от мародерства невозможно».
Он прошел мимо священника, стоявшего на коленях рядом с умирающим хускарлом. Святой отец проводил его взглядом, в котором читалась легкая тревога, зато глаза воина сверкнули ненавистью. Рауль увидел, как рука его поползла к ножу на поясе; из ноздрей и рта у него хлынула кровь; в следующий миг он бессильно откинул голову и умер, а священник бережно закрыл его глаза.
На холме царила тишина, особенно жуткая и непривычная после шума и лязга, звучавших здесь целый день. Единственным звуком, нарушавшим ее, был легкий стон, исходивший, казалось, от самой земли. Иногда он обретал силу одинокого голоса; иногда чье-нибудь растерзанное тело начинало шевелиться, шепча «Воды! Воды!», но по большей части звуки оставались смутными и неясными, составленными из множества невнятных оттенков.