– Я отправлюсь в собачью будку с легким сердцем, – уверил герцога юноша.
– Да, но когда? – Взгляд Вильгельма скользнул по его лицу и вернулся к лампе под потолком. – Я начинаю терять терпение. Кровь Христова, я ждал уже достаточно долго! Мне нужен определенный ответ – «да» или «нет». Мы едем во Фландрию.
– Как вам будет угодно, сеньор, но вы еще не научились принимать «нет» в качестве ответа, – широко улыбнулся Рауль.
– До сих пор мне не приходилось иметь дела с женщинами, – парировал Вильгельм. – Что я знаю о них? Что на уме у этой очаровательной холеной дамочки? Что имеют в виду дамы, когда улыбаются, искоса поглядывая на тебя, но вслух говорят холодные слова? Лукавство, сплошное лукавство и тайны! Она похожа на цитадель настолько хорошо укрепленную, что я не могу взять ее осадой. И что же, я должен стоять в стороне и ждать, пока эта цитадель не укрепится еще сильнее? Для этого я слишком хороший военачальник. – Вскочив с постели, он принялся расхаживать взад и вперед по каюте. – Клянусь Гробом Господним, она похожа на неподвижное пламя, холодное, отстраненное, далекое, сдержанное и желанное!
– Неподвижное пламя, – повторил Рауль и поднял голову. – А вы – второе пламя? Очень бойкое, я бы сказал.
– Да, я горю. Ведьма! Гибкая как лоза, тоненькая настолько, что я могу сломать ее одним пальцем, но все равно ведьма! А ведь дойдет и до этого.
– Господи Иисусе! – Рауль не знал, то ли плакать ему, то ли смеяться. – Вы это серьезно? Вот, значит, как вы представляете себе любовь?
– Любовь! – Вильгельм, ухватившись за это слово и покрутив его так и эдак, с презрением отбросил. – Она – моя любовь и моя ненависть, – мрачно заявил герцог. – Я даже не могу сказать, что люблю ее. Знаю лишь одно – она должна быть моей. Моей, клянусь распятием, я должен сжимать ее в своих объятиях, если мне придет такая блажь, и впиться поцелуем ей в губы или сломать – да, сломать и причинить боль, ежели мне того захочется. Она соблазняет, искушает, дает мне отпор и бросает вызов моей мужской силе. Господи Иисусе, моя постель холодна вот уже много дней!
Рауль смотрел, как герцог мечется по каюте словно лев в клетке.
– Какие новости от Ланфранка, сеньор?
– Никаких! Он пишет мне, чтобы я набрался терпения и ждал, ждал, ждал! Будь я проклят, но я получу ее, чего бы мне это ни стоило!
– Монсеньор, думаю, архиепископ тоже не отступится. Вы отправили в Рим Ланфранка, но кого мог послать Можер, чтобы нашептывать на другое ухо Папе?
– Пусть Можер позаботится о себе самом! – гневно вскричал герцог. – Полагаю, окажу себе большую услугу, если избавлюсь от этого хитрого лиса! Кого он хочет посадить на мой трон – своего брата Арка или Мишеля, собственного бастарда?
– Кто знает? Но его следует опасаться, монсеньор! До меня уже дошли слухи о возможном отлучении от церкви. И что тогда с вами будет?
– То же самое, что и сейчас, Богом клянусь! – вспылил взбешенный герцог. – Если Можер считает, будто я обойдусь с ним милостиво по причине нашего родства, то он скоро поймет, что ошибается. Господь свидетель, я всегда стараюсь поступать милосердно, но ежели он станет моим врагом, так тому и быть! – Отстегнув с плеч мантию, Вильгельм отшвырнул ее в сторону. – Я надеюсь на Ланфранка, что с церковью он уладит все миром. – Гнев герцога внезапно сменился улыбкой, и стало видно, что внутри у него по-прежнему сидит озорной мальчишка. – Что до всего остального, мой Рауль, то я буду надеяться на себя, и потому мы едем во Фландрию.
– Хорошо сказано, – согласился Рауль. – Значит, я могу побиться об заклад с Фитц-Осберном насчет исхода этого предприятия.
Герцог вновь улегся на постель и подпер голову ладонью.
– Ты обязательно выиграешь, Рауль, – со смехом сказал он.
– А с чего вы так уверены, монсеньор, на чьей я стороне? – пробормотал юноша.
Герцог резко сел на постели.
– Клянусь головой своего отца, если ты во мне сомневаешься…. – начал было он, но тут же оборвал себя, заметив, что Рауль смеется. Вильгельм вновь простерся на шкурах. – Можешь биться об заклад, как тебе угодно: тот, кто ставит против меня, всегда проигрывает, – заявил он и закрыл глаза. Но в голосе Вильгельма прозвучал вызов, который мог подсказать хорошо знавшему его человеку, что он впервые не уверен в успехе.
Глава 2
Из троих заложников наибольшее впечатление увиденное в Руане произвело на Эдгара, но именно он постарался ничем не выдать своего удивления. Вульнот, со свойственной ему легковерной непринужденностью, не стеснялся на каждом шагу выражать восторг вслух и быстро приспособился к новому образу жизни. Хакон же растерянно моргал, глядя на новый мир, но был еще слишком мал, чтобы предаваться размышлениям по этому поводу. И лишь Эдгар чувствовал себя совершенным изгоем в бурлящей толпе чужеземцев.