Они вместе зашагали по галерее, обсуждая случившееся и прикидывая, кто из баронов присоединится к Бузаку, а кто выступит против, пока до Эдгара вдруг не дошло, что он рассуждает, как истый нормандец. Он тут же умолк, ощущая себя не саксом и не нормандцем, а всего лишь молодым человеком, который хочет отправиться на войну вместе с еще одним молодым человеком, своим другом.
Герцог в два счета расправился с Бузаком, в чем ему охотно помогли братья мятежника: Роберт, безрассудно доверивший Бузаку замок Э, и Гуго, аббат Люксея, специально прибывший в Руан для того, чтобы убедить герцога принять самые жесткие меры. Но совет этот оказался излишним; герцог уже отправился в Э, где после короткой осады взял замок штурмом, наложил наказание на поверженный гарнизон и отправил Бузака в ссылку. Вскоре им стало известно: Бузак обрел пристанище при дворе короля Франции, приняли его там с распростертыми объятиями, что само по себе было весьма показательно; король начал демонстрировать растущую враждебность по отношению к герцогу Вильгельму.
Мятеж Бузака оказался лишь одним из многих. Теперь, когда события четырехлетней давности в Валь-э-Дюне забылись, Нормандия вновь начала поднимать голову. Герцогство еще не признало Вильгельма окончательно, и сам он прекрасно знал об этом. Его готова была поддержать бо́льшая часть вельмож; все сервы и бюргеры до единого боготворили Вильгельма, поскольку он вел себя с ними как суровый, но справедливый правитель; однако были и те, кто по-прежнему тосковал о временах уходящего в прошлое беззакония. Кое-где еще процветал разбой и грабеж, личные ссоры разрешались поджогами и убийствами, а наглые бароны торопились урвать все, что попадалось под руку, когда считали, что герцог повернулся к ним спиной. Он суровой рукой карал тех, кто нарушал его покой, но на второй год ссылки Эдгара мелкие беспорядки, напоминающие пузырьки пены в кипящем котле, случались постоянно. Это мог быть единичный набег на земли соседа или наглое убийство прямо за свадебным столом, бесчинства шайки грабителей, отчего территория на пятьдесят миль вокруг неожиданно становилась опасной для честных жителей. Однако убийства или грабежи являлись признаками беспорядков, умело и тайно разжигаемых человеком, затаившемся в своем замке д’Арк.
Примерно через год после событий в Лилле они узнали – эрл Годвин объединил усилия со своим сыном Гарольдом. Затем до них дошли известия о том, что король Эдуард соблаговолил восстановить в правах Годвина и обоих его сыновей, а Тостигу, который недавно сочетался браком с Юдифью, пожаловал оставшееся без владетеля графство Нортумбрия. Глаза Эдгара загорелись новым светом; даже превратившийся в нормандца Вульнот хвастал, что король Эдуард не осмелился восстать против своих родственников. Казалось, герцог Вильгельм не обратил особого внимания на эти события, но в уединении собственной спальни грохнул кулаком по столу и в отчаянии воскликнул:
– Кровь Христова, во всем свете не найдется большего ничтожества, чем Эдуард! – Взяв Рауля под руку, герцог тут же добавил: – Хотя я совершенно уверен – не нужно, чтобы кто-нибудь еще узнал об этих моих словах.
Но эрл Годвин недолго радовался своему вновь обретенному положению. Весной нового года стало известно о его кончине, если верить английским купцам, весьма странного характера. Говорили, что гнев Божий обрушился на эрла Годвина прямо за королевским столом. Годвин приказал своему сыну Гарольду подать ему вина на празднестве, устроенном в честь его примирения с Эдуардом. Подходя к нему с кубком в руках, Гарольд едва не упал, споткнувшись обо что-то. Выбросив вперед правую ногу, он сумел удержать равновесие, тогда как эрл, пребывая в отличном расположении духа, процитировал старинную поговорку: «Один брат помогает другому». На что король, настроенный далеко не столь благодушно, мрачно заметил: «Да, так бы ко мне на помощь пришел и мой брат Альфред, останься он жив, эрл Годвин».
Эрл уже наслушался более чем достаточно о смерти Альфреда. Обычно он не обращал особого внимания на упреки в свой адрес, но в тот раз выпил слишком много, и слова короля вызвали его негодование. Преломив ломоть белого хлеба, он гневно взглянул Эдуарду прямо в лицо и заявил: «О, король, если я имею какое-либо отношение к гибели Альфреда, то пусть этот кусочек хлеба застрянет у меня в глотке!» С такими словами он храбро сунул хлеб в рот, но тут с ним приключились конвульсии, наблюдать за которыми были жутко, и он рухнул на пол с пеной на губах и куском хлеба, застрявшим у него в горле. Часом позже Годвин скончался, а король Эдуард лишь покачал головой, словно говоря, что ничуть не удивлен.