Ребенком он всячески старался избегать ее писем. Повзрослев, редко отвечал на них. Без особого желания, с затаенной обидой, он пересек океан, чтобы увидеть ее, и, еще — ступив на родную землю, уже засобирался обратно, твердо решив провести здесь ровно столько времени, сколько того требовали приличия. Мигель запомнил Ану суровой женщиной в черных одеждах, которая, он и сам не понимал почему, пугала его. Теперь юноша не переставал корить себя. Она его мать, он плоть от плоти ее, и он обязан во что бы то ни стало встретиться с ней.
Мигель взял налево на следующем повороте и столкнулся с двумя мужчинами, державшими в руках факелы. Один, казалось, узнал его, но юноша не успел и рта раскрыть, как незнакомцы побросали факелы и скрылись в тростнике.
— Подождите! — крикнул Мигель.
В это мгновение его окутало огромное облако серого дыма. Конь тихо заржал, бросился вправо, потом влево, встал на дыбы, скинул всадника, так что тот полетел вверх тормашками, и умчался в заросли.
Очнувшись, Мигель не понял, где находится. В ушах звенело, голова налилась свинцом. Ни воспоминаний. Ни будущего. Он плыл в бескрайней тьме. Просыпаться не хотелось, но, пока он лежал на земле, чувства стали возвращаться, словно он заново открыл в себе способность чувствовать. Он ощутил под собой влажную землю и, царапая пальцами почву, загреб полные пригоршни. Вокруг шуршал тростник. Из-за сгустившегося дыма и пепла стало трудно дышать. Глаза болели, будто в них впивались иголки, поэтому он снова крепко закрыл их.
Кто были те мужчины? И откуда один из них знал его? Нужно оглядеться. Когда юноша вновь открыл глаза, из багровой ночи на него глянули десять тысяч мигающих страдальческих глаз. «Если я умру, рабы получат свободу». Он почувствовал себя великодушным, умиротворенным, и десять тысяч глаз разом моргнули. Пока он смотрел на них, а они на него, небо подернулось пеленой. Кто-то стремглав пронесся мимо, и Мигель вздрогнул и застонал. Теперь он окончательно очнулся и осознал, что находится посреди тростниковых зарослей. Все тело болело, но пошевелить пальцами на руках и ногах он все же мог. Поблизости лаяли собаки, слышались голоса, звавшие его по имени. Юноша кое-как встал на ноги, но из-за высоких стеблей ничего не увидел.
— Помогите!
Его сбил с ног горячий вихрь вперемешку с искрами. Тогда Мигель попытался ползти. Дышать было трудно, и он ничего не видел сквозь застилавший глаза дым. Сделав еще одну попытку подняться, юноша снова позвал на помощь. Огонь окружил его со всех сторон, жара сделалась невыносимой. Он чувствовал запах патоки и опаленных волос. Неужели его собственных? Рот был набит сладковатым пеплом, обжигавшим горло и легкие. Лицо опалило нестерпимым жаром. Он зажмурил глаза и закричал, понимая, что умирает.
«Нет, надо выбраться отсюда! Я не хочу умирать!»
Кашляя, стаскивая горящую одежду, он метался в поисках спасительной тропы, какого-нибудь укрытия от бушующего пламени.
— Помогите!
«Я хочу жить! Я не могу умереть сейчас! Не здесь. Даже если моя смерть принесет свободу…»
— Мама! Мама! Помоги!
Сквозь шипение и треск огня Мигель услышал свое имя. Он с трудом поднялся на колени.
— Помогите, — прошептал юноша, силясь открыть горящие в глазницах глаза.
Вокруг выли собаки, и он уже не сомневался, что оказался перед вратами в царство Аида. «Я не заслужил смерти. Я хотел освободить их, но они не позволили мне». Он вновь услышал свое имя, повернулся на голос и из последних сил открыл обожженные глаза. К нему бежал мужчина с золотистыми волосами, огненные языки адского пламени, казалось, не касались его. Больше Мигель ничего не видел.
Ана ждала на крыльце касоны, вцепившись в лестничные перила. Внизу рабы хором читали «Отче наш» и «Аве Мария», как она их учила. Хозяйка гасиенды бездумно повторяла знакомые слова, всматриваясь в ночь и отгоняя страхи. В промежутках между вдохами она молила Господа, к которому так редко обращалась:
— Прошу тебя, Господи! Прошу тебя, спаси Северо Фуэнтеса!
Словно вняв ее просьбам, управляющий с шумом выбежал из тростниковых зарослей, неся в руках кучу тряпья. За ним появились Консиенсия, Эфраин, Индио, лошади и собаки. Северо миновал толпу работников у подножия лестницы и направился к лазарету. Его ноша выглядела как-то неествественно, но в конце концов Ана разглядела контуры человеческого тела. «Надсмотрщик, — подумала Ана, — поденщик». Она пошла вслед за ними. Северо положил пострадавшего на соломенный тюфяк, а Консиенсия поспешила разрезать одежду. Мужчина выглядел таким вялым и спокойным, что Ана не сомневалась — человек этот мертв.