Пальцы Марджи порхали, пронзая сверкающими булавками желтые, красные, синие, зеленые и белые листочки. Всю свою почту она разобрала за десять минут до конца рабочего дня, и теперь неписаные конторские правила позволяли ей выйти в уборную. Взяв из ящика стола свои туалетные принадлежности – завернутую в чистый носовой платок пуховку с пудрой и кусочек мыла «Кашмирский букет» в обрывке полотенца, – она сунула под мышку потрескавшуюся лакированную сумочку.
– Подожди меня! – попросила Рини и уже стоя приколола к последнему листу красную бумажку, а в следующую секунду ловким движением достала все необходимое для наведения марафета.
Как только подруги открыли дверь уборной, их тут же ударила волна возбужденной беседы: сотрудницы обсуждали мистера Прентисса. Одна сказала, что он никогда не женится, потому что мать не допустит. Другая – что он никогда не женится, потому что без памяти влюблен в Мэри, которая не отвечает ему взаимностью. Третья, постарше, мягко предположила, что, если мистер Прентисс до сих пор не женился, то, вероятно, женитьба его просто не интересует.
– А должна интересовать! – протяжно воскликнула четвертая.
– Почему?
– Потому что надо же нам о чем-то разговаривать!
В этот момент Рини, стоя перед открытой дверью, пропела:
– Входите, мистер Прентисс.
На секунду окаменев, девушки облегченно выдохнули, когда в уборную вошла Марджи и закрыла за собой дверь. Шутка Рини их не смешила. Это повторялось почти каждый день. Кого бы они ни обсуждали, она, прежде чем войти, говорила: «Входите, пожалуйста» – и прибавляла имя того, о ком шла речь. А входила всегда Марджи. Девушки неизменно сердились, потому что этот розыгрыш, хоть и был им давно знаком, все равно каждый раз пугал.
Маленькая уборная была забита молодыми сотрудницами, приводившими себя в порядок перед дорогой домой. Они стояли перед зеркалами, припудриваясь, крася губы влажной блестящей помадой, причесываясь десятицентовыми гребешками. Разговаривая, девушки не отрывались от собственных отражений: следили за тем, как поблескивают зубы при улыбке, и скашивали глаза при повороте головы, пока руки мерно водили по волосам расческой. Только в зеркале взгляды собеседниц пересекались.
Тесное, как коробка, помещение наполнялось смесью ароматов: сладким ароматом пудры, более тонким экзотическим ароматом помады, теплым благоуханием женских волос. Сквозь весь этот приторный переизбыток запахов пробивался резкий дух мокрого мыла.
У большинства девушек были при себе сумочки. «Подержи мою, пожалуйста», – просили они друг друга. Одна из них, уже успевшая умыться, причесаться и подкраситься, стояла в стороне с четырьмя ридикюльчиками в руках. Марджи и Рини вверили ей и свои, достав оттуда помаду и расчески.
– Разве вы сегодня без своих служанок? – притворно возмутилась она.
Марджи и Рини благодарно кивнули ей вместо ответа и влились в толпу, собравшуюся у раковин. На фаянсе блестело три колечка с крошечными камешками – их сняли сотрудницы, которые в скором времени собирались замуж. В дни, когда Марджи удавалось прийти в уборную пораньше, она слышала, как эти девушки, стягивая с пальцев залоги любви, говорили друг другу: «Следи за мной, чтобы я свое не забыла, ладно?»
Марджи и Рини быстро вымыли руки, спеша приступить к более важному делу – макияжу. Оторвав взгляд от полотенца, Марджи посмотрела в зеркало и встретилась глазами с подругой. Они обменялись улыбками, как после долгой разлуки.
– А знаешь, что? – спросила Рини лениво.
– Не знаю. А что? – ответила Марджи.
Какая-то девушка хихикнула.
– В детстве мать давала мне шлепок, если замечала, что я гляжусь в зеркало. Говорила: «За каждым зеркалом сидит дьявол».
Повисла короткая пауза: все взгляды устремились на отражение Рини, девушки замолчали и перестали прихорашиваться. На секунду их всех невидимо связали эти слова, которые почти все они сами слышали дома от старших. Но потом связь оборвалась, и все возобновилось: опять уборная наполнилась болтовней, девушки принялись вскидывать головки и до последней крупинки выбивать о свои носы пудру из пуховок, отчего в воздух поднимались маленькие ароматные облачка.