Не успев открыть дверь, Марджи уже почувствовала запах жареного лука и услышала шкворчание масла в сковородке. Значит, ее ожидало давно знакомое вечернее меню. Хорошо, что она хоть немного умерила аппетит, выпив газировки.
– Привет, мама.
Вместо ответа Фло тяжело вздохнула. Через несколько минут, глядя в поставленную перед ней тарелку, Марджи спросила точно так же, как спрашивал ее отец:
– А сама ты уже поела?
– Давно.
– Тогда подержи мою порцию в сковородке. Подожду папу: не хочется есть одной.
– Одному богу известно, когда явится твой отец. Может, под утро, – скорбно предрекла Фло. – Потому я никогда его не дожидаюсь.
Хенни всегда возвращался между шестью и половиной седьмого, но жена упорно считала его человеком крайне непунктуальным.
– И все-таки я, наверное, подожду. К тому же мне не очень хочется яичницу.
Это было сказано напрасно.
– Если учесть, – начала Фло, закипая, – как мало денег приносят в этот дом…
Чтобы избежать ненавистного ежевечернего спора о деньгах и еде, Марджи поспешила исправиться.
– Я только хотела сказать, что не хочу яичницу без лука. Лук есть? – спросила она.
– А то как же! – укоризненно ответила мать. – Хоть готовить мне особенно и не на что, я всегда…
Дочь прервала ее:
– Я передумала. Не буду ждать папу. Очень проголодалась.
Направляясь к раковине, чтобы вымыть руки, Марджи приобняла Фло за талию и в наклонно висящем зеркале увидела нервную улыбку, искривившую материнский рот. «Бедная, бедная мама! Что такое происходит с людьми? Почему они ведут себя так, будто не могут не ворчать и не скандалить? – спросила себя Марджи и сама же ответила: – Наверное, у мамы была тяжелая жизнь. И сейчас ей не легче».
Глава 9
Крепкий дух семейной жизни с порога ударил Фрэнки Мэлоуну в лицо. Все сидели на кухне: мать, отец и три сестры. Пахло солониной, капустой и картошкой, тушенными в одном котле, а еще мокрым бельем и слегка, но более едко – пивом. Закрыв за собой дверь, Фрэнки увидел, как мать круговыми движениями взбалтывает содержимое пивной банки, чтобы поднялась пена.
– Сегодня у меня была большая стирка, а после большой стирки я всегда пью как рыба, – пояснила она и совсем не по-рыбьи сделала протяжный глоток.
Несмотря на сухой закон, пиво у Мэлоунов водилось всегда. Патрик Мэлоун был копом, причем честным. Не брал денег за «покровительство» с заведения на углу, где из-под полы торговали спиртным. Потому что никто и не стал бы ему платить. Бар располагался не на его участке, и хозяин вполне достаточно отстегивал другому копу. А тот другой коп не потерпел бы вторжения на свою территорию. Поэтому ежевечерняя дань натурой – это было все, на что Мэлоун мог рассчитывать.
Патрик Мэлоун сидел у окна в нижней рубахе с коротким рукавом. Мужчина он был крупный, и с трудом застегнутые пуговицы до того растягивали петли, что сквозь них виднелась красная волосатая грудь. Форменные брюки были закатаны до колена, а ноги, стертые и уставшие за целый день хождения по грубой брусчатке, грелись в посудном тазике с теплой водой и эпсомской солью. Куря трубку, отец семейства дополнял букет кухонных ароматов запахом дешевого крепкого табака. Сейчас он вынул ее изо рта, чтобы поприветствовать своего первенца, своего единственного сына.
– Ну, как дела у нашего финансового воротилы?
– Не цепляйся к мальчику, Пэтси, – произнесла миссис Мэлоун привычным предостерегающим тоном.
– А что мне с ним – сюсюкать прикажешь?
– Просто оставь его в покое, и все, – сказала жена.
Но Мэлоун не собирался отказывать себе в ежевечернем развлечении. Держа трубку во рту, он доверительно наклонился к сыну.
– Скажи-ка мне, Мэлоун, как поживает синдикат «Кофе-Бутерброд»? У Сыра от прибыли не закружилась голова? – Он вдруг громогласно расхохотался. – Хорошо, да? Голова сыра! Понял?
– Мы поняли, папа, – сказала Кэтлин, старшая из девочек, восемнадцатилетняя. Сидя за столом перед зеркальцем, подпертым банкой с горчицей, она выщипывала волоски из бровей, которые и без того были тонкими, как волосок. – Мы поняли. Но только тебе одному это кажется смешным.
Прежде чем Мэлоун нашелся что ответить, пространство наполнилось звуками скрипки. Двенадцатилетняя Норин, средняя дочь, приступила к обязательному получасовому занятию, от которого днем увильнула, чтобы поиграть на улице. Резко пропилив первую строку «Юморески», она снова и снова возвращалась к началу, потому что фальшиво брала ноту, с которой начиналась вторая строка. Каждый раз девочка все сильнее разгонялась, надеясь, как бегун, что быстрый старт поможет ей перепрыгнуть барьер.