Остроты старшего Мэлоуна были неприятны и Фрэнки, но по другой причине: с тех пор как мальчишки на улице объяснили ему, какому процессу он обязан жизнью, его тошнило всякий раз, когда отец или мать упоминали о физической стороне отношений полов.
Над шутками мистера Мэлоуна смеялся только Марти. Одну из них он даже попытался дополнить, исходя из собственного небогатого опыта. Пэтси громко рассмеялся, однако про себя отметил: для того чтобы встречаться с его дочерью, невинной Кэтлин, этот молодой человек слишком распущен.
Наконец четверка вышла из заведения, согласившись с Фрэнки в том, что им всем не помешала бы энергичная прогулка по морозному воздуху. Но, пройдя квартал, рассеянный Марти вспомнил, что забыл свои покупки. Ему пришлось вернуться, а его спутники замедлили шаг, чтобы он мог их догнать. Продолжая размышлять о неуместности висельной аналогии, Хенни теперь злился еще сильнее. Его возмущали пошлые анекдоты, которые будущий свойственник рассказывал, имея в виду Марджи. Когда троица, дожидаясь Марти, остановилась на перекрестке, Хенни, дойдя до кипения, без предисловий заявил:
– Мэлоун, у тебя большой рот.
– Что ты сказал? – переспросил Пэтси вежливо, но тут же сам пояснил подошедшему Марти, как будто бы заботясь о том, чтобы молодой человек ничего не пропустил: – Он говорит, у меня большой рот.
– Большой и грязный, – уточнил Хенни.
– Ну, Шэннон, ты сам напросился, – сказал Мэлоун и махнул кулаком, однако, не попав в цель, сам себя ударил по плечу.
Мальчики подхватили его, иначе он бы упал. Хенни, поставив коробку с костюмом на тротуар, снял пальто, аккуратно свернул, положил шляпу сверху и занял бойцовскую стойку. Марти схватил его, а Фрэнки – отца, чему тот был даже рад.
– Мистер Шэннон, – сказал друг жениха миротворчески, – вы ведь не ударите пожилого человека!
– Нет, я его не ударю, – мягко ответил Хенни. – Я выбью из него дурь ко всем чертям.
– Бить старика с больными почками? – спросил Мэлоун недоверчиво.
Хенни возразил:
– Если бы у тебя болели почки, ты бы не служил в полиции.
– В следующем году я выхожу в отставку, – торопливо ответил Пэтси.
Хенни решил проявить благородство.
– Которая почка у тебя больная? Я накостыляю тебе по другой стороне.
– Будет тебе, Шэннон, – сказал Пэтси спокойно, – извини, если я сморозил что-то не то.
– Если?! – ухмыльнулся Хенни. – Если! Ты прекрасно знаешь, черт подери, что наговорил кучу всего не того!
Мэлоун перефразировал формулировку своего извинения:
– Мне жаль, если я сказал что-то, что ты мог понять в дурном смысле.
– И понимать тут нечего! Моя дочь – приличная девушка, и никто, пока я рядом, не посмеет отпускать про нее грязные шуточки!
– Я сукин сын, – признал Мэлоун великодушно. – И даже не обижаюсь, что ты хотел меня поколотить. Я на твоем месте так же поступил бы, ведь моя Кэтлин, позволь тебе доложить, самая чистая девушка… – Он замолчал, вспомнив историю, рассказанную Марти: наверняка парень именно ее, Кэтлин, имел в виду, когда говорил эту гадость. – Ты свинья! – сказал Мэлоун, набрасываясь на молодого человека.
Тот спрятался за Хенни и испуганно спросил будущего тестя:
– Какая муха вас укусила?
Фрэнки, еще крепче схватив отцовскую руку, с горечью произнес:
– Спасибо! Спасибо, что устроили мне шикарный мальчишник накануне свадьбы!
Мэлоун пришел в чувство.
– Извини, сынок. Меня малость занесло. Но я ничего плохого не хотел.
Хенни тоже мгновенно устыдился. Фрэнки по-своему нравился ему, и он рассудил, что мальчик не должен страдать за слова и поступки своего отца.
– Я тоже погорячился, – сказал он и скрепя сердце протянул руку, которую Мэлоун тепло пожал.
Домой Хенни пришел трезвый как стеклышко. Зайдя в комнату спящей дочери и глядя на нее при слабом свете уличного фонаря, он пожалел о том, что они никогда не разговаривали по душам. Будь он красноречивее, он передал бы ей все, что думает, и она увидела бы в его словах чистую правду. Если бы были между ними доверительные отношения, он разбудил бы ее и уговорил не выходить завтра замуж. Он пообещал бы, что их дом чудесным образом изменится, и тогда ей уже не захочется покидать его так рано. Посулил бы появление другого мужчины – более зрелого, мудрого, нежного, более достойного ее.
Нет, все-таки Хенни, даже если бы мог, не стал бы говорить Марджи всех этих вещей, потому что в глубине души знал: они не сбудутся.
Белое свадебное платье, блестя в слабом свете, висело на проволочной вешалке, прицепленной к люстре. Фата, аккуратно сложенная, лежала на стуле, а белые атласные туфельки нетерпеливо высовывали носы из-под кровати. Хенни перевел взгляд на предметы, аккуратно разложенные на комоде: белый молитвенник (он вспомнил, как купил его Марджи по случаю первого причастия), белые детские четки, голубую сборчатую подвязку с ленточками, платочек с кружевной окантовкой.