Тот стоял, насупившись, и молчал.
– Ладно, – полковник махнул рукой, – присаживайтесь.
Друзья присели на выехавшие из стола раскладные стулья. Хозяин кабинета сел в свое кресло. Чуть наклонился вперед, уперевшись в стол руками.
– Зовут меня Владимир Александрович. Но для кого-то я – товарищ полковник. – Он снова покосился на Рому.
– Я не понимаю, в чем суть ваших к нему претензий? – поинтересовался Ди Рэйв. – Во всем, что произошло ночью в баре, виноват лишь я.
– Но он же был с вами. В заведении недостойного толка. А он не какой-нибудь рафинированный Ди Каприо. Он – Русский офицер, между прочим, – покачал головой Калашников.
– Да мы друзья с детства, поймите. Мы почти два года не виделись. Вот, решили отметить встречу. Идея моя была. Вел себя недостойно тоже я. Чего вы от него хотите-то? – Симон стал нервничать.
– Хотите выгородить друга? – Владимир Александрович пристально посмотрел на киномагната.
Ермак напрягся. Он бросил косой взгляд сначала на начальника, затем на Симона. Он явно чувствовал какой-то неожиданный поворот, который вот-вот произойдет. Калашников – опытный аналитик, уловил напряжение своего подчиненного и заметил некое смятение гостя. Теперь полковник полностью рулил ситуацией.
– Ну что же, попробуем, – хмыкнул старший офицер, – у меня деловое предложение к вам, Симон. Что скажете?
– Что я могу сказать… Я ведь не знаю, о чем вы, – Ди Рэйв вопросительно посмотрел на Романа. Тот всем своим видом дал понять, что сам находится в недоумении.
– Вы завтра, насколько я знаю, на Зети летите? – Владимир Александрович улыбнулся.
– Откуда вам это известно? – Симон нахмурился.
– Странный вопрос. Вы забыли, где находитесь?
– И что из того, что лечу? – киномагнат закинул ногу на ногу и, скрестив руки на груди, посмотрел из-под опущенных бровей на хозяина кабинета.
– У нашей 'конторы' есть оперативный интерес на этой планете. Мы могли бы дать вам задание, выполнение которого отвечает интересам нашего государства.
– Неужели у вас не хватает сотрудников, что вы пытаетесь привлечь человека со стороны? Что-то слабо верится.
– Вы правильно мыслите. Сотрудников у нас хватает. Их настолько хватает, что мы можем уволить из наших рядов некоторых из них, чье поведение порочит честь нашего мундира.
Услышав это, Ермак почесал затылок.
– Но вы можете помочь вашему другу, – продолжал полковник, – если не хотите, чтобы он затаил на вас обиду за сломанную карьеру.
– Это же шантаж чистой воды! – воскликнул Ди Рэйв, вставая.
– Сядьте, – строго глянул на него Владимир Александрович. – Это было бы шантажом в случае угрозы вашему благополучию, жизни и здоровью. Я же не угрожаю вам пытками, верно? У вас есть выбор.
– Нет, ты слышал это? – Симон стукнул сидевшего рядом Романа ладонью по локтю. – Как я мог не заметить на входе табличку 'ГЕСТАПО'?!
– Прекратите фиглярничать, – поморщился Калашников, – вам это не к лицу.
– Подлецу все к лицу, – пробормотал Ермак как можно тише. Но друг все же услышал его.
– И что это было? – возмутился киномагнат. – Нет, ты обоснуй сказанное. У тебя ко мне претензии какие-то?
Роман молча повернул голову и уставился в окно.
– Ну, поставьте себя на его место. Вы сотрудник госбезопасности. Встречаетесь с другом, которого давно не видели. Идете в бар. Ладно, – за стриптизбар можно отделаться выговором. Но ваш друг устраивает в этом баре просто гладиаторские бои какие-то. Дело пахнет скандалом, которого жаждут жертва вашего друга и хозяин бара. Вашему другу-то – что? Очередная скандальная статья в желтой прессе только подыграет его популярности. А вот вас могут уволить на все четыре стороны. Каково вам такое положение?
– Но, погодите. Виноват-то я. Причем здесь Ермак, я не понимаю?
– Есть правила, регламентирующие поведение Русского офицера, как на службе, так и во внеслужебное время. Были времена, когда наших военных не представляли трезвыми. Когда в порядке вещей было, что наш офицер – нищий. Что он не может содержать семью. О долге в таких условиях забывает даже цепной пес. Но эти времена к счастью давно прошли. Русский офицер – это элита общества. И мы вправе требовать от них соблюдения кодекса офицерской чести и морали. И за нарушение такового, спрашивать по всей строгости. Но вам, я думаю, этого совершенно не понять. Вы живете другими ценностями. Служили два года полуфашистскому режиму Спейсара. Живете в Америке. Может ли быть космополит патриотом? А если человеку чужд патриотизм, какой прок говорить с ним о чести…
– Позвольте! Я – стопроцентный патриот! Вы тут просто фактами передергиваете!