— Ты хочешь прожить свою жизнь взаймы? — тихо спросила ее Лариса.
— Не поняла?
— Ты хочешь прожить жизнь, взятую в долг? Дышать, смеяться, плакать, радоваться, любить детей — и все это в долг?! Твоя жизнь — единственная, неповторимая — одолжена? Кем?! Ты твердишь о долгах. Да, они у нас есть. Перед старыми беспомощными родителями, которых нельзя забывать, перед любимыми, которых невозможно предать, перед детьми, о которых надо заботиться. Нельзя переступить через близкого, когда речь идет о его спасении, когда от твоего — только от твоего — присутствия зависит: жить ему или умереть. Когда поданные тобой стакан воды, лекарство, тарелка супа продлят его жизнь хотя бы на сутки — это счастье. И это — крест, который надо нести до конца. Это — часть судьбы, ее печать. Но только часть, Нина, не вся судьба! А ты хочешь запечатать всю жизнь, чтобы сохранить ее видимость. Ты хочешь оплатить собой покой своего мужа. Заметь, не жизнь — всего лишь его комфорт. Не слишком ли велика цена? Твое счастье — в обмен на иллюзию. «Крепкая семья — надежная ячейка общества» — так тебя учили? Так это — крепкая, Нинуля, и семья, а не содружество полов.
Нина молча слушала, уставившись в одну точку.
— Васька меня не отпустит, — вздохнула она, — кроме меня, никто с ним такую жизнь не выдержит.
— Во-первых, что значит «не отпустит»? Ты что — вещь? Захотел — выбросил, захотел — оставил. А во-вторых, это — тест уже для него. Если любит тебя — отпустит, если себя — будет удерживать. Но одно я знаю точно: нельзя мостить дорогу в собственный рай костями близких. А именно твои косточки стучат под его ногами.
Они надолго замолчали.
— А как же дети? — нарушила молчание Нина. — Я не могу о них не думать. Ведь я их лишаю отца.
— Ты лишаешь их возможности наблюдать, как старятся в унылом симбиозе их родители. Ты лишаешь их тихого семейного болота, из которого наверняка им захочется пораньше вырваться. Дети не терпят лицемерия, рано или поздно они почувствуют, что у вас не семья, а фальшивка, подделка под нее.
— Ну, это ты уж совсем закрутила, — вяло возразила Нина.
— Не думаю.
— Что же мне делать? Ты думаешь, это так просто — изменить свою жизнь?
— Нет, конечно, я так не думаю. Всегда непросто принять решение, а уж такое — тем более. Но я, наверное, фаталистка. Ничто в этом мире не случайно. И твой приезд сюда не случаен, и ваша встреча. Кто-то наверху дергает нас за веревочки, направляя в нужную, одному ему ведомую сторону.
— Я люблю Ивара, — прошептала Нина. Для меня было бы счастьем прожить рядом с ним оставшиеся годы. Но мне почему-то не очень весело.
— Положись на свое сердце, Нинуля. И на разум. И на время. — Лара одобряюще сжала теплую ладонь. — Все это у тебя есть. А сейчас давай выпьем по последней, на посошок. Завтра я уезжаю. — Она разлила остатки вина по чашкам. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.
— Очень надеюсь, что не в последний раз сидим мы рядком и говорим ладком. Бляха-муха! Хорошая ты, Лариска! Хоть и красивая, а хорошая — это редко бывает.
— Не так редко, как ты думаешь, — улыбнулась Лариса. — Вот приедешь в Москву, познакомлю тебя с подругами. Обе — красавицы, а лучше их я никого не встречала.
— Некрасивых женщин вообще нет! — авторитетно заявила Нина. — Есть нелюбимые.
Следующий день заполнился покупкой подарков, кратким сбором дорожной сумки и обменом телефонов. Ташечка с Кашечкой взяли с нее клятвенное обещание побывать у них дома, Нина — позвонить.
— Спасибо тебе за все! — говорила она, целуя Ларису на прощанье. — Я обязательно тебе позвоню, когда решусь. — Глаза ее подозрительно заблестели. — Терпеть ненавижу бабские сопли! — И досадливо смахнула слезу, шмыгнув носом. — Позвони. А если черкнешь пару строчек — буду вообще счастлива.
Рига встретила ворчливо, хлюпая мокрым снегом и близоруко щурясь ранними сумерками. Лара вошла в купе, вежливо поздоровалась с попутчиками, сняла пальто и, аккуратно расправив, повесила на вешалку, где уже отдыхала чья-то черная куртка. Попутчики, двое мужчин, тактично вышли, дав ей возможность переодеться. Поезд дернулся, ее слегка качнуло. За окном поплыли махавшие рукой провожающие, носильщик с пустой тележкой, вагоны поезда, стоявшего на соседнем пути. Она забралась на любимую верхнюю полку и закрыла глаза. «Тук-тук», — стучали колеса, набирая скорость. Впереди ждала Москва. И новая жизнь. И старая, с которой предстояло еще проститься. И проблемы, которые ждали решения. Но теперь это не страшило. Кокон, в котором так долго дремало аморфное существо, лопнул. Начиналась другая жизнь.