— Это нечестно! — возмутилась Васса. — Ты же знаешь: несовершенного вида этот глагол не имеет. Сказал бы лучше сразу: попей со мной кофе. Ане шантажировал.
— Василиса, — рассмеялся Сергей, — да я уже полчаса твержу именно эту фразу!
— Не преувеличивай, пожалуйста, — буркнула она, снимая пальто, — мы всего минут пять как пререкаемся. Ладно уж, мойте руки, экс-больной. Покормлю вас напоследок. И то правда: слова на хлеб не намажешь.
— Я же говорю: Василиса Премудрая! — обрадовался экс-больной и послушно отправился в ванную.
Стол накрыл все ж таки он. И очень неплохо, надо признать. Вышитая льняная скатерть, красивые тарелки, супница, столовые приборы, как и положено: справа — нож, лезвием к тарелке, и ложка, слева — вилка.
— А это зачем? — спросила Васса, указывая на пузатенькие рюмки.
— Выпьем по глотку за спасение еще одной жизни. В данном случае — моей.
— Не кокетничай! Хирург сказал, что ранение было не смертельным.
— А я имею в виду спасение от голодной смерти, — хитро сощурился он.
— Сережа, я правда тороплюсь. У меня максимум — полчаса.
— Через полчаса ты будешь надевать пальто, — пообещал хозяин.
Они провели эти полчаса очень мило. Обед был вкусным — Васса готовить умела. А тут и умение не понадобилось, всего делов-то — суп сварить да курицу обжарить, а пирожки как-то сами собой выпеклись, между делом. За кофе она пожаловалась на Леонида Ильича, который своей кончиной заставил весь выпуск трястись в рабочей лихорадке. Безумной, заметьте.
— Представляешь, я домой ушла около восьми утра. Бата выгуляла, кофе выпила — и обратно. А кто далеко живет — и вовсе никуда не уходили. Подремали на диванчике часок, в баре кофейком взбодрились — и опять по-новой. Они помирают, а мы на ушах стоим. Дурдом!
— А почему?
— Да потому что все программы летели! — взорвалась гневом бедная телевизионщица. — Все — как ведьма помелом вымела! Траур же, страна скорбит, мать их за ногу! Нельзя в эфире ни чихнуть, ни улыбнуться! Только смычком води да на цыпочках стой. Вот и искали — музыку скорбную да балеты печальные. Маразм! А все же за места свои трясутся, самостоятельные решения принять не могут, благословления сверху ждут-с, — презрительно фыркнула потенциальная диссидентка. — Да ну их к черту! Я работу люблю, я глупости ненавижу. И вранье с лицемерием.
— Чем выше поднимаешься, тем с большей глупостью приходится мириться, — улыбнулся ее горячности Сергей. — Или сражаться. Это уж — по совести и по обстоятельствам.
— Сражаться не люблю, мириться не умею, — посетовала неприспособленная «правдистка».
— Трудно тебе приходится.
— И не говори! — вздохнула она. — Ладно, Сереж, в гостях хорошо, а дома лучше. Пойду я. Дел много, правда. Да и Бата жалко: все время, бедный, один, скучает очень. И я по нему скучаю.
— Познакомишь нас? У меня с собаками взаимная симпатия, с детства.
— Если он захочет с тобой знакомиться! — заважничала Васса, поднимаясь из-за стола. — Он у меня парень привередливый, не к каждому подойдет.
— Хамишь, Василиса? — вежливо осведомился хозяин. — Обидеть норовишь?
— Нет, просто шучу коряво, — объективно оценила собственный юмор гостья.
В прихожей, надевая пальто и чувствуя на себе пристальный взгляд, она внезапно испытала неловкость. «Черт! Как было легко и хорошо. Откуда вдруг взялось это напряжение?»
— Василиса, — Сергей взял ее ладони в свои руки, — я хочу тебе сказать, что ты — очень хороший человек. Удивительный. Редкий. Спасибо тебе за все. Как ни глупо это прозвучит, но я благодарен тому подонку. Если бы не его удар ножом, я бы, наверное, не узнал и не понял тебя так хорошо.
— Господи, Сережа, что ты такое говоришь?! Я виновата в случившемся кошмаре, а ты меня благодаришь!
— У тебя гипертрофированное чувство ответственности за все, что происходит вокруг. Но я не об этом. Я хотел… Я хочу сказать…
— Сережа, не нужно, — тихо попросила она.
— Ты очень красивая. И умная. И добрая. Редчайшее сочетание, гремучая смесь. Боюсь, что не смогу не взорваться.
Он осторожно привлек ее к себе. Его дыхание было теплым, чуть-чуть оконьяченным. «Что я делаю? Я же замужем!» — прошмыгнула где-то на задворках торопливая мысль. Васса закрыла глаза.
И тут опять случилось это. Боль прошила ее мгновенно, внезапно, парализовала все эмоции и чувствам нагло развалилась жгучей гадиной на привычном уже пути — от уха до груди. Васса замерла, как наколотая бабочка. Застыла, пригвожденная к полу.