— А есть в Риге хоть что-нибудь, чего ты не знаешь? — шутливо спросила Лариса.
— Есть, — серьезно ответил он, — гостиницы. Я никогда в них не останавливаюсь. Не люблю гостиницы, даже самые роскошные, а уж одноразовые… — Брезгливая гримаса исказила его лицо.
— Как это — одноразовые?
— На ночь, на пару часов, на час — на любой срок, если ты хочешь провести время наедине с женщиной. У нас, слава Богу, таких пока нет, а на Западе — сколько угодно. Нужно тебе — плати и веди, нет проблем.
— И многих ты водил?
— Немногих, — улыбнулся он.
«Черт, мне-то какое дело!» — разозлилась вдруг она. «А нет дела, так и не спрашивай! — ехидно посоветовали внутри. — Не будешь нарываться на неприятный ответ». Радужное настроение слегка потускнело. Она улыбнулась и беззаботно спросила:
— Ну что? Идем греться?
После второй чашки горячего крепкого кофе с бальзамом и пятидесяти граммов азербайджанского коньяка (крепнут братские связи!) с поджаренными орешками Лариса окончательно согрелась и с интересом слушала Никиту Владимировича, который рассказывал об Испании, где жил и работал уже пятый год.
— А ты корриду видел?
— Конечно. Потрясающее зрелище! Захватывает со страшной силой, скажу я тебе. Будит такие мощные, древние инстинкты, которых в себе даже не подозреваешь.
— Какие же инстинкты может пробудить убийство? Ведь это же публичное убийство ни в чем не повинного животного!
— Бывает, что гибнет и матадор, — заметил рассказчик.
— Тем более. — Лариса достала сигарету. — Никогда не понимала этой страсти. Осатанелая толпа вопит, наблюдая, кто кого прибьет быстрее: матадор — быка или бык поднимет на рога беднягу.
— Э нет, не скажи! — возразил Никита Владимирович, поднося зажигалку. — Коррида — не убийство. Это — вызов, перчатка, брошенная смерти. И жизни, пожалуй. Это — схватка. Сильная, яростная! Схватка мощного животного и умного, смелого человека. Кто — кого, да, ты права. Но это — закон жизни, Лара, природы: сильный всегда побеждает слабого.
— Это закон джунглей, дикарей, а не цивилизованных людей!
Он рассмеялся:
— А под одеждой — все дикари, Ларочка! Дикари и жертвы.
— Нет, — упрямо возразила она, — под одеждой — люди. Мужчины и женщины. Разные, не спорю. Есть сильные, есть очень сильные. И слабые, конечно, тоже есть. Но — люди, а не дикари, убивающие друг друга.
— Это очень красиво, — сказал он, допивая коньяк, — благородно. А в устах такой женщины даже слегка убедительно. Но это — теория, Лара. Реальная жизнь — всегда схватка. Жесткая и жестокая.
Она погасила в пепельнице сигарету и поднялась со стула.
— Ты меня не убедил. Этот спор бессмыслен.
— Эх, Лара, — вздохнул он, — я был бы счастлив оказаться не прав.
На улице быстро сгущались сумерки. Шел снег. Крупные хлопья медленно падали, покрывая все вокруг белой скатертью. На крышах машин появились маленькие снежные холмики. Прохожие шли как один увенчанные кокетливыми белыми шапочками. Тускло светились фонари. Они освещали улицы скорее по привычке, чем по необходимости, как добросовестные служаки, вышедшие в тираж, — без надежды на успех. Их можно понять — за густой снежной пеленой все равно ничего не видно.
— О-о-о, какой снег! Ты смотри, пока мы пили кофе и рассуждали о корриде, природа взбунтовалась и решила завалить нас снегом. Чтоб не спорили!
— Глупости, обычное дело. Необычным было солнце.
— Слушай, Лара, ты по моей вине пропустила сегодня обед. А ты и так тонкая — светишься вся. Я знаю здесь один уютный ресторанчик, там очень вкусно готовят. Пойдем поужинаем, а? Очень есть хочется, честное слово. — И он улыбнулся, показав мелкие белые зубы.
«Ну да, с такими зубами ты любому горло перегрызешь, — с неприязнью подумала Лариса, — сильный человек». Она устала. Было холодно. Идея прокатиться в Ригу с чужим, малознакомым человеком показалась глупой и никчемной.
— Пойдем, а? — Его разноцветные глаза, потемневшие в быстро сгущавшихся сумерках, смотрели с мольбой. На непокрытой голове вырастала белая шапочка, которую старательно вывязывал снегопад. Именно эта шапочка и решила все за Ларису.
— Хорошо, пойдем! — неожиданно для себя согласилась она. — Далеко идти?
— Нет, — обрадовался Никита Владимирович, — совсем недалеко. Минут пять, не больше.
Эти пять минут шли молча. Говорить было не о чем. Да и невозможно — в лицо лепил снег, который словно дал себе слово превратить их в живые сугробы. Они шли, опустив головы, и каждый, наверное, думал о своем. «Как хорошо, что я ресницы не накрасила, — мелькнула дурацкая мысль, — были бы сейчас вокруг глаз черные разводы». У входа в неприметный домик, покрытый красной черепичной крышей, он распахнул перед ней дверь.