— Значит, вчера, — улыбнулся он, — ты же совсем юная. А у тебя прекрасная дикция, актерская, я бы сказал. И внешние данные отличные. Из тебя в самом деле могла бы получиться неплохая телеведущая. Ты не пробовала? Есть дикторши — смотреть не на что! Да и говорят с кашей во рту. И ничего — вещают себе каждый вечер! И всем довольны, и все довольны.
— В дикторы не стремлюсь. Мне не интересна эта профессия. Скучно всю жизнь читать чужой текст.
— А как же актеры? Ведь они тоже произносят не свои слова, а кем-то придуманные.
— Вот именно, произносят, а не читают! И не просто произносят, а проживают чужую жизнь, где слова, естественно, написаны не ими. Но они вписываются в эти слова — душой, нервом. А это совсем не одно и то же.
— Красиво излагаешь! А нельзя у вас самой писать текст и выдавать его в эфир?
Лариса пожала плечами.
— Можно, конечно. Но у меня пока не тот ранг.
И вдруг, неожиданно для себя, рассказала ему о предложении Гаранина и о работе, которая ждала ее в Москве, и о перспективе. Правда, весьма далекой, по ее мнению, и очень призрачной.
— Слушай, но это же потрясающе! Я уверен, у тебя получится. У тебя и первый блин выйдет оладушком, как бабка моя говорила.
— Для того чтобы испечь первый блин, нужно сковороду маслом помазать, — улыбнулась она этой внезапной горячности. — А у меня пока не то что масла — сковороды нет.
— Ерунда, — авторитетно заявил он, — у тебя все будет! Если у вас там не слепцы и не скопцы, долго за кадром держать не будут.
— А скопцы здесь при чем?
— У тебя аура очень сильная. Знаешь, что это значит?
Она вспомнила редактора Нину.
— Что-то от aurum. Золотой ореол, сияние?
— Aura — буквально с латинского переводится как дуновение ветерка». От тебя за версту веет ветерком женственности. А это для мужиков — покруче магнита, они от экранов отлипать не будут. Разумеется, те, у которых нормальная сексуальная ориентация. И это естественно. К тому же в тебе и харизма есть — чувствуется обаяние личности, одаренность. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить. — И, помолчав, мягко добавил: — И боль у тебя в глазах, хоть ты ее и скрываешь. А бабы это почувствуют. Они — народ тонкий, их не проведешь: ага, раз болит — значит, знает цену многому, можно доверять. Тебе только веры в себя не хватает, уверенности в своих силах.
Она молча, не перебивая, слушала, какую околесицу он несет.
— А знаешь, у меня ведь приятель в комитете вашем, — вдруг вспомнил он, — может, посодействовать? Он довольно высоко сидит, многое может.
— Спасибо, не нужно, — сухо поблагодарила Лариса.
— Ну не нужно — так не нужно, — легко согласился он и предложил: — Потанцуем? На дорожку.
Она молча поднялась и пошла в центр зала, ощущая спиной его взгляд. «Благодетель, — внезапно разозлилась, — все-то он знает, все-то он может!» И эти внезапные переходы от веселости к злости ей отчего-то совсем не понравились.
Танец «на дорожку» оказался с двойным дном. При внешней благопристойности он был наполнен такой чувственностью, что Лариса ужаснулась, поняв, что еще пара минут — и она просто повиснет на нем, тая от желания. Плавная мелодия задавала медленный ритм танцу, а мягкий волнующий баритон солиста вздыхал, жаловался и признавался в любви, увлекая за собой. Их колени, бедра и груди соприкасались: отталкивая и притягивая друг друга. Мужские сильные ладони бережно обхватили тонкую талию, обжигая через свитер. Женские руки обнимали широкие плечи — сквозь шерстяной пуловер грубой вязки чувствовался жар мощного тела, требующий ответного жара. Лариса почувствовала, как горячеет и густеет кровь, как тяжелеет ее собственное, всегда такое легкое тело. «Господи, что это со мной? Я же просто висну на нем и растекаюсь, как кисель!» Она открыла глаза — нет, все вполне чинно, стоит прямо, слегка обхватив его плечи руками и Двигаясь за ним в ритме танца. Так откуда же взялось это ощущение, этот неприкрытый зов чужой плоти и ее собственная бесстыдная готовность откликнуться на него? Наваждение! Ничего себе сюрприз на дорожку! Милый невинный танец: еще бы немного — и она, потеряв голову, начала бы раздеваться. То-то потеха изумленной публике! Эта мысль ее рассмешила, и она прыснула, как девчонка.
— Что-то случилось?
— Нет, все нормально. — И не выдержав, расхохоталась. — О Господи! Как смешно! Ха-ха-ха… Прости, пожалуйста, это не из-за тебя. Ха-ха-ха… Вернемся, пожалуйста, на место, я не хочу больше танцевать… Извини.
Она залпом выпила стакан минеральной воды, с ужасом осознав, что была на грани истерики. Этот внезапный приступ смеха корешками тянулся в Москву, к предателю-мужу, этому чертову Игорю, превратившему ее в закомплексованную трусиху. «Все мужчины — подлецы, — вспомнились слова Игоря, — главное — духовное». «А почему подлецы? — размышляла Лариса, наблюдая, как расплачивается с официантом Никита Владимирович. — Взять хотя бы его. Умный, добившийся успеха, неординарный — тратит на меня время, ублажает, пытается развлечь. Допустим, я ему нравлюсь — ну и что? Разве это подло? А я, взрослый человек, вместо того чтобы приятно и легко болтать о пустяках, то раздражаюсь, то заливаюсь беспричинным хохотом. Стыд! Как глупая девчонка, в самом деле!» Она улыбнулась и спросила: