«Больше ни за что не соглашусь с ними играть. Они схватили меня и связали, — с тоской думает Пассалоне. — И Нинку-Нанку отпустили. Кто теперь будет штраф платить?»
Туго затянутая веревка больно сдавила руки и ноги. Пассалоне знает, что так же больно отлупит его отец, когда придется платить штраф.
«А виноват, конечно, буду я. «Петроне Джулиано, почему ты бросил козу?» — спросит отец. Он небось не поверит, что меня привязали к проклятому дереву. А если вдруг подползет гуардабассо, куда деваться? Змея укусит, и я умру. Все они подлые убийцы. Ну погодите, завтра мой друг Сальваторе вам покажет. Ведь он главарь разбойников. Но почему до сих пор он не пришел на выручку? Ой, зачем это Булыжник поднес к моему носу горящий пучок?»
— Что тебе надо, убийца?
— Говори, не то мы тебя поджарим.
— Что говорить-то?
— Где Сальваторе прячет зайца?
— Не знаю.
Самое страшное для Пассалоне, что он знает, но не хочет сказать.
— Будешь отвечать?
— Завтра я вам все расскажу.
— Э, хитрый какой! Завтра, послезавтра, после-послезавтра. Меня не обманешь. Говори, не то поджарим тебя на костре.
Пассалоне молчит. «Этот Булыжник самый вредный из всех. Если бы я не знал, где спрятан заяц, и бояться было бы нечего. А так страшно. Ой, как дымит этот пучок!»
— Помогите! Сжигают! Помираю!
— Эй, Булыжник, что это с ним? Больше не кричит. А вдруг он скапутился?
— Что ты натворил, Булыжник?
— «Что натворил, что натворил»! Вы-то сами где были?!
— Да, но это ты придумал. Смотри, у него и глаза закатились.
— Бежим, Головастик! — И Паоло дал тягу.
— Стойте, куда вы? Трусы проклятые!
— Это ты трус. Натворил дел, сам теперь и отвечай.
— Подлые трусы! Погодите, я вам припомню!
Что это дон Антонио так рано пришел сегодня в Монте Бруно? Она не должна смотреть на него. Даже поздороваться с ним и то не смеет. А ей так хочется поговорить с ним.
Это возвращается от родника Тереза Виджано. Она даже не поглядела на Антонио. Несет на голове кувшин с водой, но идет легко, не сгибаясь, и смотрит прямо перед собой.
«Завтра уеду и больше не увижу ее. Ну что же, потеря невелика».
— Дон Антонио, к нам не заглянете?
На пороге стоят Вито Петроне и Кармела с самой младшей дочкой на руках. Видно, они его и поджидали.
— Входите, входите, дон Антонио. Садитесь вот сюда. Чем угостить прикажете?
— Да ничем, спасибо. Я рад с вами повидаться. Завтра или послезавтра я уезжаю.
— Уезжаете? Так вы же совсем недавно приехали.
— Слишком трудно здесь работать. Правда, вы, Вито, крышу мне починили. Но каждую ночь из нор выползают здоровенные мыши; я их из ружья стреляю. Ничем другим их не возьмешь. Я люблю охотиться, но, сами понимаете, не на мышей. Чем больше я их убиваю, тем больше этих тварей выползает на следующую ночь. Я боюсь уснуть, боюсь, что они в кровать заберутся. Это не сон, а пытка. Большинство ребят на уроки не ходят, а без учеников школу не откроешь.
— А Джулиано ходит?
— Нет. Я думал, это вы ему запретили.
— Я? С какой стати? Ну ничего, погодите, вот вернется, я его поучу уму-разуму. Негодник! Я стараюсь без его помощи управиться, лишь бы он учился, а он шатается. Видно, хочет таким же неучем, как я, остаться.
— Вы, Вито, мудро рассуждаете; другие совсем по-иному думают. Больше всех упрямится Франческо Коланджело.
Кармела и Вито быстро переглянулись.
— Я заметил, что этого Коланджело в селе многие слушаются. Верно это?
Супруги снова переглянулись.
— Значит, я не ошибся.
— Наглый он и характерный! А наглецы, дон Антонио, всегда верх берут.
— И потом, он родич дядюшки Винченцо. — Кармела говорит осторожно, взвешивая каждое слово.
— Да, но Сальваторе Виджано как раз ни одного занятия не пропустил.
— Ничего не скажешь, Сальваторе мальчишка толковый. Но понимаешь, дон Антонио, у нас родня очень много значит. А дядюшка Винченцо к тому же богат.
— Богат?
— Ну, уж бедным его не назовешь. У него земля есть и дом тоже. Слыхал я, и в Пистиччи у него участок имеется. Там сейчас его сестра живет.
«Представляю себе, что это за участки. Клочки каменистой земли. Но для бедняка Вито, который гол как сокол, дядюшка Винченцо богач».
— Очень рад за него. Но при чем здесь школа?
— А при том, что у Франческо Коланджело своей земли и щепотки нет, и уж сами понимаете…
— Ничего не понимаю…