— Я, Сальваторе Виджано, вызываю тебя, Сеттесаккитри. Ответь мне: это ты забрался в колокольчик Пинки-Нанки? Вылезай из темноты и подай нам знак. Ты любил повторять: «У кого руки в муке, для того жизнь му́ка» — и показывал испачканные в муке сухие, жилистые руки. «Кто в деле умен, тот в жизни глуп». Почему ты так говорил? Может, потому, что никого у тебя не было. Ни жены, ни детей. А вот плотником ты был что надо. Шкаф, который ты нам смастерил, еще когда меня на свете не было, и сегодня стоит. Ты всегда был добрый, вот и помоги нам.
— Я хорошо помню день, когда ты помер, — вступает в беседу с духом своего тезки Джулиано Петроне, он же Пассалоне. — Интересно, куда делись те семь мешков с бобами, фасолью, чечевицей, мукой, сухими каштанами и еще с чем-то? Как ты поживаешь, дядюшка Сеттесаккитри? Ой, я вижу тебя! Ты здесь с нами в пещере. Лицо у тебя белое-белое, а волосы седые и короткие. Очки в железной оправе на самый нос сползли. Как ты поживаешь? Ай!
— Что ты кричишь, Пассалоне?
— Сеттесаккитри ударил меня по шее. Он сидел тут, рядышком, и вдруг исчез.
— Теперь все ясно. В колокольчике его дух живет. И он хочет тебе помочь, Пассалоне.
— А знаешь, он чуть-чуть ударил меня. Не как в тот раз, когда я без спросу все крендели в кухне уплел.
— Почему же ты не спросил у него, куда разбойники клад спрятали?
— Когда он меня стукнул, я со страху глаза зажмурил. А потом открыл — его уж нет.
— Что это за шум?
— Слышишь, Сальваторе? Это колокольчик Нинки-Нанки звякает.
— Слышу. А почему он вдруг зазвенел?
— Не знаю. Идем посмотрим.
Они вскарабкались наверх по выступу и внезапно, словно грибы, выросли из-под земли. Колокольчик больше не звенел. Они поглядели вокруг. Никого. Но что это за голоса неподалеку?
— Бежим, Пассалоне. Никто не должен знать про пещеру.
И тут в густой зелени они увидели лесную стражу. Ребята бросились наутек.
Голоса смолкли, да и самих стражников уже не видно. Спасибо Сеттесаккитри: не подай он сигнала, сторожа наткнулись бы на Нинку-Нанку и оштрафовали бы ее хозяина за «порчу леса».
— Сегодня в лес возвращаться опасно. А в пещеру мы завтра спустимся. Верно, Пассалоне?
— Ну само собой, завтра.
ПИСЬМО
«…Последняя новость, дорогой Луиджи, такова: колокольчик Нинки-Нанки хоть и без язычка, но звенит, особенно в трудные для Джулиано Петроне минуты, когда его надо о чем-нибудь предупредить.
Новость эта мигом облетела Монте Бруно. В селении только об этом и говорят, и все убеждены — хотя до сих пор колокольчик слышали только Сальваторе Виджано и, конечно, Пассалоне, — что в колокольчике поселился дух покойного Джулиано Карбоне, местного столяра, по прозвищу Сеттесаккитри. Все уверены, что это добрый дух.
Однако для меня более важная новость, пожалуй, та, что я убедился в своей исключительной глупости. Я стал похож на любого местного крестьянина — живу лишь сегодняшним днем и не только не уехал, но даже не отослал письма на телевизионный конкурс. А ведь я клялся, что не останусь здесь ни одного дня.
Вероятно, это страх перед неизвестностью, перед новой жизнью, которая отсюда кажется мне сказочно прекрасной. Боязнь разочароваться и в конце концов ничего не добиться. Страх, что потом я уже не смогу вернуться к унылому, беспросветному существованию, в котором все же есть какой-то смысл.
Нужды, заботы и нищета этих людей не только больно ранят меня, но и, как ни странно, помогают мне жить. Ведь я знаю, что могу, хоть немного, быть им полезен. И так день за днем мелькает в беспрестанной борьбе с трудностями и лишениями. Учебный год в самом разгаре. Теперь все ребята селения ходят в школу, и многие даже делают успехи в учебе. Бросить все? Знаешь, дорогой Луиджи, частенько я сам себя не понимаю.
Наступили холода и с ними множество неразрешимых проблем. Иной раз я просто теряюсь: если закрыть в классе дверь, будет темно и придется зажечь керосиновую лампу. А это очень вредно для глаз и, не скрою, для моего кармана. Оставить же дверь открытой — света, пожалуй, хватит, но ветер выдует все тепло. А заниматься в холоде просто невозможно. Руки у ребят коченеют, а ты сам знаешь, как трудно поначалу писать буквы. К тому же печная труба очень короткая, едва торчит над крышей, и ветер нередко задувает дым назад в комнату. Тогда волей-неволей приходится открывать дверь. Дров уходит видимо-невидимо, и всё зря. Я часто с горечью думаю, что теперь, когда ребята наконец стали посещать школу, мне все же придется уехать. Ведь в кошельке скоро не останется ни лиры…»