Китнисс боязливо, но целенаправленно идёт через заснеженную поляну прямо к лесу. Я следую за ней.
Если в городе было спокойно, то здесь царит просто невероятная тишина. Кроме редкого пения птиц и размеренного хруста снега под ногами не слышно ни единого звука.
Кажется, чем дольше мы идём по нескончаемой белоснежной поляне без единого следа, тем дальше от нас становится лесная чаща. Я боюсь заходить в сам лес, ведь уже сейчас от этих удивительных просторов начинает кружиться голова.
После долгого пребывания взаперти, Китнисс явно чувствует себя в своей тарелке. Её глаза с удивлением и притуплённым воодушевлением озираются по сторонам. Она хочет поскорее скрыться в лесной степи, при этом всё время, останавливая себя, словно только там сможет найти себе покой.
Здесь абсолютно всё выглядит по-другому! Совершенно неизведанное и при этом такое обычное, словно так и должно быть.
Всего пару шагов и эта сказка окутывает нас целиком; куполом верхушек деревьев смыкается над головой. А сквозь эту паутину ветвей пробиваются тусклые лучи зимнего солнца, преображаясь на блестящем снегу.
Если лес и пострадал за время войны, то сейчас всё это, как и раньше, тщательно скрыто от людских глаз; укутано в нетронутое белое покрывало.
Но на белоснежном ковре нет ни единого следа. Люди до сих пор не осмеливаются заходить в лес. Боятся избавляться от давних рамок и привычек. Снова.
Всё это скрывали от нас. Недоговаривали. Лгали.
На лице у Китнисс улыбка. Она, наконец, получила то, чего хотела. И я готов поклясться, что могу отчётливо видеть, как девушка преображается на глазах. Бледная кожа приобретает естественный цвет, настоящая улыбка, блеск в глазах.
Я всё своё детство проводил, помогая отцу, играя с братьями, тайно пряча незаконченные детские рисунки под матрас кровати, ненароком боясь быть застуканным рассерженной матерью. Это я считал своим домом. Тем местом, где мне было привычно.
Китнисс же – чистая противоположность. Девушка без рамок и границ.
Жестоко наказуемое пребывание в лесу – вот где была она. Вот чему её научил отец, тем самым сделав дочь не только главой семьи после своей смерти, но и совершенно необычной, непохожей на других девушкой.
И она всегда была такой, а я только сейчас по-настоящему замечаю это.
Китнисс больше не старается замедлить шаг. Быстро и изящно она огибает каждое дерево, скрываясь впереди, при этом изредка хватаясь за ствол одной рукой и оборачиваясь назад, чтобы убедиться иду ли я следом.
Но я не всегда могу поспевать за ней. Просто стараюсь мысленно запомнить каждую деталь, чтобы потом по памяти постараться перенести всё в точности на холст, не упуская ни одной мелочи.
Ведь кто знает, смогу ли я увидеть такую красоту вокруг себя когда-нибудь ещё?
Карабкаясь по холмам и обходя несчитанное количество деревьев, мы направляемся к скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз голым кустарником ежевичника.
Сквозь ветви уже начинает пробиваться дневной свет. Китнисс снова исчезает где-то впереди. Размеренный скрип снега затихает, отчего я хмурюсь и прибавляю шаг.
Она стоит всего в паре шагов от скалистого обрыва, у подножья которого лежит вид на заснеженную долину. Ветер подхватывает и уносит тихое пение птиц, с которым сплетается и не громкий голос Китнисс.
Она поёт. Поёт.
Глаза застилает почти мимолётная картинка, при этом в уме отчётливо запечатляется почти каждая её деталь. Там маленькая девочка, чистая копия той, с фото, с такой же улыбкой на лице стоит перед множеством ребят, громким и невероятно красивым голосом напевая такую же песню.
Китнисс хмуро вглядывается вдаль, то ли не чувствуя, то ли делая вид, что просто-напросто не замечает как ошарашенно и пристально я смотрю на неё.
И без того тихо щебечущие птицы окончательно замолкают, чтобы также расслышать еле уловимое, но невероятно красивое пение девушки. Но Китнисс затихает так же неожиданно, как и начинает петь.
Она пару раз моргает в растерянности, упорно цепляясь взглядом за верхушки дальних деревьев.
- Идём,- бросает она, разворачиваясь на месте и поспешно скрываясь за деревьями.
***
Она показывает мне самые красивые места в лесу. Сосновую поляну, большое заледеневшее по зиме озеро… Китнисс говорит, что никто кроме её умершего отца больше не знает об этом месте и отчего-то мне становится приятно. Я являюсь тем самым первым человеком, которому девушка осмеливается рассказать о нём.
И проходит немало времени, прежде чем мы решаем идти в обратный путь. Небо постепенно окрашивается в нежно-оранжевый цвет, отчего общая картинка вокруг становится ещё необыкновенней.
Дорогу, как мог, я запомнил, и теперь Китнисс, не боясь, идёт рядом. Рассказывает истории из прошлого, а я с интересом запоминаю каждую из них.
Осторожно, в отличие от меня, она заранее переступает каждый выступающий из земли корень дерева, при этом скрытый снегом, словно знает их расположение наизусть.
Они и в её пристрастии к лесу находили что-то плохое. Как и во всём. Они внушали это мне.
Зверь. Монстр. Переродок, большую часть времени проводящий вдали от людей – в запретной чаще.
Голос Китнисс постепенно затихает, и на первый план выходят мои воспоминания. Их мнение о ней, которое так тщательно пытались присудить и мне. Ведь унылые тени липкими щупальцами уже проникают в мой разум.
- Думаешь, у тебя ещё получится спасти эту? Встретиться с ней?- с наигранной досадой в голосе спрашивает Он.
Я молчу, до крови закусив губу, готовясь к самому худшему исходу этого разговора.
Он презрительно усмехается и взмахивает рукой, словно забывает сказать самое главное.
- Ну, конечно! Наверное, она должна вернуться за тобой! Ну, тогда с этого момента можешь считать её неблагодарной тварью, которой она и является, в принципе.
Он перестаёт мерить каморку шагами. Останавливается прямо напротив меня, убирает руки за спину и подаётся чуть вперёд, чтобы вынести ещё один вердикт…
«Не смей слушать!»
Я пытаюсь ответить, но горло намертво сковывает.
Перед глазами снова встаёт лес. Только деревьев уже встречается значительно меньше. Мы постепенно достигаем Луговины.
Китнисс почти беспечно идёт чуть впереди. Её губы то смыкаются, то размыкаются в разговоре, но вместо голоса я слышу только мысленный крик.
«Не слушай их!»
- И тогда она говорит мне: «Китнисс, это было всего-то неделю назад!» И знаешь что?
Девушка оборачивается ко мне. Полуулыбка на её лице исчезает, сменяясь удивлением и беспомощностью.
- Твои глаза,- тихо говорит она и оторопело замирает на месте.
Мы так и останавливаемся всего в каком-то шаге друг напротив друга. Я – потому что боюсь сделать лишнее движение во вред. Китнисс – потому что боится меня. Даже она понимает – мною снова завладевает приступ.
Тогда какого чёрта она не уходит? Не сдерживает заранее данное обещание?
Я с силой сжимаю руки в кулаки, тщательно сдерживая всю злость при себе.
Наивная, слепо верит, что нахлынувшие лживые воспоминания исчезнут сами. Да мне будет гораздо легче, если она уйдёт сейчас!
- Только не сердись,- охрипшим от волнения голосом, говорит она.
Я презрительно хмурюсь и вздрагиваю, когда мысли сотрясает иступлённый крик.
«Нет!»
Тело пробивает крупная дрожь, а сердце проваливается в пятки, потом снова взлетает наверх и начинает отчаянно колотиться, когда я чувствую совершенно неожиданное и нежное прикосновение её губ к своим губам.