— Ага, — сказал я.
— Только где‑нибудь там, на Луне, — неожиданно добавил Владилен Алексеевич, — и смотреть на Землю…
— С Луны?!
— Конечно! — сказал он. — Может, вспомнишь, как когда‑то мальчиком глядел с берега Глушицы на Луну. Может, обо мне вспомнишь…
— Вспомню! — пообещал я.
Владилен Алексеевич усмехнулся в темноте:
— Это не обязательно. Жизнь изменится так, что многое прошедшее, особенно путешествия вроде нашего, станет смешно… А может быть, и нет…
Зазвонил колокольчик.
Я приподнялся. Мне было жалко недослушать.
— Беги–беги, — сказал Владилен Алексеевич.
Звонил самый маленький колокольчик. Я подбежал к левой донке, нащупал леску, подсек и вытянул какую‑то неуклюжую скользкую рыбину. Я снял её с крючка и увидел, что это налим.
Я посадил его на кукан, ополоснул в реке руки и бегом вернулся на место.
— Налим! — сказал я. — А дальше‑то что?
— Много чего дальше… Совершишь полёт к Марсу, к Венере, может быть, встретишь иные существа в космосе или там, на других планетах, научишься и с ними разговаривать, как с китами или дельфинами…
Я даже перестал дышать.
— И это всё при мне будет?
— Обязательно. Не только при тебе, а сам будешь участвовать. А путешествие к центру Земли? Да я и представить себе не могу всего, что будет.
— Здорово! — сказал я.
Луна заходила за верхушки деревьев на той стороне Глушицы.
— И ещё запомни. Надо жизнь продлить, — сказал Владилен Алексеевич. — Это безобразие, что человек не живёт больше ста — ста пятидесяти лет. Только успеет выучиться, понять жизнь — и уже старость. Надо жить лет двести — пятьсот… Вы об этом подумайте — самое важное.
— Ладно, — пообещал я.
Скоро он уснул.
А я всё лежал и думал про всё, что надо сделать.
За это время снова звонил колокольчик. На среднюю донку попался большой окунь. Я посадил его на кукан к налиму, а сам всё думал и думал.
Мне, конечно, хотелось бы и на Луну и на Марс полететь, и с китами разговаривать… Но тут я услышал, как стонет во сне Владилен Алексеевич.
И меня будто всего кипятком обожгло! Я понял, кем я буду, кем больше всего хочется быть.
Я улёгся и по привычке закинул руки за голову.
Надо быть доктором. Чтобы скорей победить все болезни. Всех проклятых микробов и вирусов. Как сделать, чтоб они все издохли? Ничего‑то я не знаю. Владилен Алексеевич скоро помрёт. А я — здоровый балда — лежу рядом и ничем помочь не могу. Спасти не могу.
Снова затрезвонил колокольчик. Но я не пошёл подсекать рыбу. Я боялся, что мысли перестанут думаться…
— Смотри, что делается! — сказал утром Владилен Алексеевич.
Я открыл глаза и увидел зиму.
Я вскочил на ноги.
Ни деревьев на той стороне, ни самой Глушицы не было видно. Сквозь белое молоко у берега едва серела наша лодка.
Это был туман.
Владилен Алексеевич лежал прикрытый одеялом. Костёр уже дымился. Тоненький огонёк лизал сухие ветки.
— Сами зажгли? — обрадовался я.
— Раздул понемногу, — тихо ответил он.
Лицо у него было в саже.
Я присел и потрогал пальцем чёрную щёку Владилена Алексеевича. Она показалась мне очень горячей.
— Что это? — спросил я. — От костра нагрелись?
Он отодвинул голову от моей руки:
— Скверный признак, Валерка. Снова температура.
Говорил он непривычно медленно. Теперь‑то я тоже знал, что температура для него — это очень опасно.
Я постоял рядом. Потом почему‑то вспомнил, что надо выбрать ещё одну донку, и пошёл к берегу. Я пошёл потому, что не знал, что теперь делать. Растерялся.
Когда я потянул за леску, кто‑то здорово плеснул по воде. Как из пушки выстрелил. В тумане ничего не было видно. Я с трудом подтаскивал невидимую рыбу, которая сопротивлялась изо всех сил.
Это оказалась молодая зелёная щука.
Она плохо заглотила крючок и тут же, у самой воды, сорвалась в траву.
Я бросился и накрыл её руками. Длинная рыба изгибалась, как тугая пружина. Я не стал сажать её на кукан и дотащил до костра.
Владилен Алексеевич приоткрыл глаза.
— Щука? — спросил он и сам себе ответил: — Щука.
Он сел. Глянул на часы.
— Обратно? — спросил я.
Он кивнул. Потом с трудом сказал:
— У нас ещё остаётся дня два… Но уже всё. Нужно к Бычьей пристани. На пароход.
Щука вырвалась у меня из рук и заколотилась в мокрой от тумана траве.