наша глуповская дурократия?
Если глуп окончательно сам,
должен быть поглупее зам.
В благоглуповских перехлестах
пародируют все до строки.
Хуже исполнителей злостных
исполнители-глупцарьки.
Пародисты постановлений,
вы раздутей пустых кочанов.
Рядом с вами,
как бронзовый гений,
пародист Александр Иванов.
Наши глуповские радикалы
даже в Пушкина тычут перстом,
вырубая:
«Поднимем бокалы...»,
где «Да здравствует разум!»
потом.
Эти глуповцы протокола
столько драм проморгали
во сне,
и по милости их дырокола
тыщи дыр оказались в стране.
Им хотелось,
чтоб мы с колыбели
все глупели,
глупели,
глупели,
и не поняли,
как глупы
наши глуповские столпы,
Не запишешь их глупость
в дуры.
Эта глупость
спасание шкуры,
хитроумнейший саботаж —
распустеж,
разгильдяж,
замотаж...
Я иду —
и по лужам хлюпаю.
Дом
разваливается
по кирпичу...
Посредине города Глупова
Умной улицы я хочу.
ЯРМАРКА В СИМБИРСКЕ
Ярмарка!
В Симбирске ярмарка!
Почище Гамбурга!
Держи карман!
Шарманки шамкают,
а шали шаркают,
и глотки гаркают:
«К нам,
к нам!»
В руках приказчиков
под сказки-присказки
воздушны соболи,
парча тяжка,
а глаз у пристава
косится пристально
и на «селедочке»1—
перчаточка.
Но та перчаточка
в момент с улыбочкой
взлетает рыбочкой
под козырек,
когда в пролеточке
с какой-то цыпочкой,
икая,
катит
икорный бог.
И богу нравится,
как расступаются
платки,
треухи
и картузы,
и, намалеваны
икрою паюсной,
под носом дамочки
блестят усы.
А зазывалы
рокочут басом.
Торгуют юфтью,
шевром,
атласом,
прокисшим квасом,
пречистым Спасом,
протухшим мясом
и Салиасом2.
И, продав свою картошку
да хвативши первача,
баба ходит под гармошку,
еле ноги волоча.
1 Полицейская шашка (жарг.).
2 Салиас — популярный в то время среди мещанства пи-
сатель.
И поет она,
предерзостная,
все захмелевая,
шаль за кончики придерживая,
будто молодая:
«Я была у Оки,
ела я-бо-ло-ки,
с виду золоченые —
в слезыньках моченые.
Я почапала на Каму.
Я в котле сварила кашу.
Каша с Камою горька.
Кама — слезная река.
Я поехала на Яик,
села с миленьким на ялик.
По верхам и по низам —
все мы плыли по слезам.
Я пошла на тихий Дон.
Я купила себе дом.
Чем для бабы не уют?
А сквозь крышу слезы льют...»
Баба крутит головой,
все в глазах качается.
Хочет быть молодой,
а не получается.
И гармошка то зальется,
то вопьется,
как репей...
Пей, Россия,
ежли пьется,
только душу не пропей!..
Ярмарка!
В Симбирске ярмарка!
Гуляй,
кому гуляется!
А баба пьяная
в грязи валяется.
В тумане плавая,
царь похваляется...
А баба пьяная
в грязи валяется.
Корпя над планами,
министры маются...
А баба пьяная
в грязи валяется.
Кому-то памятник
подготовляется...
А баба пьяная
в грязи валяется.
И мещаночки,
ресницы приспустив,
мимо,
мимо:
«Просто ужас!
Просто стыд!»
И лабазник стороною,
мимо,
а из бороды:
«Вот лежит...
А кто виною?
Все студенты
да жиды...»
И философ-горемыка
ниже шляпу на лоб
и, страдая гордо,—
мимо:
«Грязь —
твоя судьба, народ!»
Значит, жизнь такая подлая —
лежи
и в грязь встывай?!
Но кто-то бабу под локоть
и тихо ей:
«Вставай...»
Ярмарка!
В Симбирске ярмарка!
Качели в сини,
и визг,
и свист,
и, как гусыни,
купчихи яростно:
«Мальчишка с бабою...
Гимназист!»
Он ее бережно ведет за локоть,
он и не думает, что на виду.
«Храни Христос тебя,
яснолобый,
а я уж как-нибудь сама дойду...»
И он уходит,
идет вдоль барок
над вешней Волгой,