Было смешно от этих скоморошьих курбетов, но все равно первое впечатление от появления новой, совсем новой, скажем, подруги Геннадия Викторовича, полностью не уходило. Но… Настоящий интеллигент не заметит пролитое вино — Галя вела себя, как все: в меру шумно, смехом и улыбкой реагировала на шутки, весело пила и ела.
Говорили обо всем: начали с судака и вина, но быстро перешли на самые различные проблемы — книги, фильмы, предстоящие какие-то спортивные игры, затем речь пошла о работе, потом о заботах локальных, которые, естественно, вылились в заботы глобального масштаба, и, конечно, как всегда бывает, когда за столом сидит врач, беседа уткнулась и надолго задержалась на том, что полезно, что вредно; задавали доктору большое количество вопросов и, не дождавшись ответов, учили ее жить, сохранять здоровье, давали советы, как достичь полноценного долголетия.
Послеобеденное и предконцертное время они провели в буфете, где пили кофе с коньяком и ели мороженое. В фойе играла музыка — контрабас, рояль и скрипка воспроизводили мелодии танцев тридцатых годов. Порывистыми длинными шагами под музыку передвигались три пары пожилых ученых, изображая то гротескное танго, которое мы видим в фильмах, когда нам показывают нэпманские кафе.
Перед концертом, как бы в первом отделении, — встреча с гроссмейстером Талем. Таль говорил хорошо, весело, остро и образно. Он, естественно, говорил о шахматах и шахматистах то, что в газетах, как правило, не писали, и создавал в зале аромат разглашения тайны, приобщения к скрытому, хотя во всем сказанном им не было ничего секретного.
«Хорошо, что мы не имеем возможности читать в газете всякую милую лабуду, которая затем оказывается изюминкой подобных встреч, — подумала Галя, — и встречи эти потому особо привлекательны и интересны, повышают градус собственной значительности у слушателя. Вот мы и растем в собственных глазах, чувствуем себя особо нужными людьми, одаренными особым доверием. И ничего ведь он нам не сказал стыдного или секретного, но если бы все это знали, все бы могли прочесть, чего бы мы так стремились в разные элитарные клубы. Здесь вот и узнаем что-то, и утром есть что рассказать коллегам. И впрямь украшение жизни — „нас возвышающая недоговоренность“».
После концерта Галя попыталась объяснить себе, зачем надо было предварять такую прекрасную концертную обычность этой ласкающей не только праведные закоулки души встречей с полуфантастической личностью. И ничего путного придумать не могла.
Да уж ладно — наверное, это получилось случайно. Есть же манера, и у меня тоже, из пустяка делать мистические выводы всесветного значения. С другой стороны, без пустых размышлений не будет разгона для истинной мысли.
А вообще ведь все банально и ясно, как шар: два взрослых, солидных, зрелых ученых пришли в увеселительное заведение со своими девочками. Все остальное от лукавого. Все надо стараться свести к самому простому — тогда основное становится, понятным. Как в медицине все можно свести к двум главным проблемам — воспалению и новообразованию, а остальное производное; так и в остальной жизни… И у этих ученых тоже два краеугольных камня существования: игра ума на работе и игра полов после нее, — все остальное производное, даже самое… воспроизводство рода человеческого. Все остальное от лукавого. (Критика и самокритика — одно из частых проявлений действия вина. Впрочем, критика чаще.)
Выйдя из дома, они распрощались, и каждая пара села в свою машину.
Одинокие, бессемейные ученые…
Тит Семенович сначала молчал, будто подбирал слова, будто собирался что-то предложить и никак не решался.