— Что же твои герои не зажигают солнце? — язвительно спрашивает Толидо. — Чего они ждут? Так холодно… Могли бы они и поторопиться!
Йохан обиженно замолкает. И Танатос почти жалеет о своей несдержанности. Ну чего стоило промолчать? Пожалуй, барда это действительно обижает. Наверное, как обижает каждого человека, который верит во что-то всем своим сердцем, когда кто-то начинает их в этом разубеждать.
Танатос и раньше замечал, что люди раздражаются или расстраиваются, если рассказать им что-нибудь, что не вписывается в их мировоззрение. И хорошо ещё, что Эрментрауд не считал его после этого еретиком, которого следовало бы сжечь на костре за инакомыслие. Да… Тан никогда ещё не задумывался об этой стороне вопроса. И хорошо, думает бывший послушник. Хорошо, что эта мысль никогда не приходила ему в голову. Потому что иначе, возможно, наставник действительно считал бы его еретиком, а не идиотом.
И пусть Йохан молчит, думается Толидо. Так только легче идти. Хотя, наверное, не стоило так говорить… Йохан не хотел ничего дурного, да и люди в основном верят в легенды и пророчества. Разве бард виноват в том, что орден отучил Танатоса верить во всю эту несусветную чушь? В том, что, когда тебя постоянно бьют и морят голодом, сложно ждать неизвестных героев и храбрецов. Пусть Йохан молчит сколько угодно. Это его дело. Только его. Пусть молчит сколько угодно. Танатос не скажет ему больше ни единого слова, если барда так обидело невинное замечание о том, что именно Тан думает обо всех этих дурацких легендах и пророчествах.
— Ещё чуть-чуть, Хелен, — говорит девочке бывший послушник, чтобы как-то нарушить повисшую в воздухе неловкую тишину. — Дошли же мы до Тивии. И не замёрзли там. Значит, и до Меливерта дойдём.
Девчонка, как ни странно, слушает его и просто кивает. Не закатывает истерики, не всхлипывает тихонько себе под нос — просто кивает и послушно плетётся вместе с ним. Впрочем, порой она весьма неодобрительно поглядывает на Тана, но не обращать на её недовольство внимание! Девчонки всегда дуются, как что не так, как им бы хотелось. И ревут, когда что-то не нравится им слишком сильно.
Танатосу хочется сказать, что Хелен ещё повезло — отец любил её. И пожертвовал ради неё жизнью. А Толидо продали в орден, как какую-то индюшку или поросёнка. И это противно. Ужасно противно и обидно. Потому что Тан себя не чувствует ни индюшкой, ни поросёнком… И в принципе не желает быть существом такого рода.
— Нам бы белку поймать, — говорит вдруг Йохан, — или ещё какое животное. Да хоть крысу. Я тогда смогу приготовить из неё похлёбку.
Его голос слишком тихий. И хриплый. Должно быть, это непросто — постоянно петь на таком холоде. Петь всякую чушь о героях старины, великих свершениях и битвах, о чудовищах и невиданных зверях… И слушать постоянные насмешки. Со стороны таких людей, как Танатос Толидо. Или ловить равнодушные взгляды таких людей, как Хелен Евискориа.
Мысль о похлёбке, однако, перекрывает все остальные. Есть… Так хочется есть… И для этого Танатос готов на что угодно. Даже самому стать вендиго. Этим вечно голодным духом… Если хорошенько подумать — у бывшего послушника с этими чудовищами немало общего. Взять хотя бы голод. Вечный, постоянный, неустанный голод… Неутолимый… И Танатос Толидо вряд ли брезговал бы той пищей, что пристала для вендиго — для монстра, которого все так боятся. Должно быть, жизнь в ордене наложила на него свой отпечаток — мальчику скорее было дело до того, не съедят ли его самого, нежели на все условности и приличия. А, возможно, он просто был такой тварью с самого начала, просто не подозревал об этом. Впрочем, люди обычно и не подозревают, насколько они плохи. Да и не хотят что-то знать. А орден открыл это ему…
— Возможно, я смогу кого-нибудь поймать, — пожимает плечами Танатос. — В ордене я иногда ловил крыс…
Хелен говорит что-то о том, что есть крыс слишком противно, что надо ловить кого-то другого… И Толидо едва не усмехается, что пусть в таком случае она не ест похлёбку. Им с Йоханом достанется больше. Танатос обещал, что выведет девчонку из подземелий и сделает всё для того, чтобы спасти её — и себя — от преследований жрецов. Но ни слова в уговоре с её отцом не было, что Хелен не может помереть голодной смертью. В конце концов, не с ложечки же бывшему послушнику её кормить! Хелен Евискориа не два года, чтобы она не могла поесть самостоятельно.
Тихий свист заставляет Тана настороженно оглядеться. Йохан смотрит на него испуганно, а Хелен — непонимающе. Свист жутко не нравится послушнику, и он жестом просит барда и девчонку замереть на месте. Он слушает. Слушает этот пугающий свист и скрип снега от чьих-то шагов. И мелькающая тень — высокая, тощая… Куда выше и тоще, чем может быть человек или, тем более — медведь.
— Это вендиго… — шепчет посиневшими от страха губами Йохан.
========== I. Глава четвёртая. Хрустальная королевна. ==========
«Зима не может быть вечной»…
Эти слова звучат в одной из тех красивых и мелодичных песен, которые часто поются менестрелями. Эта песня, по преданию, была написана князем Ринверской цитадели в тот год, когда умерла его любимая жена. Деифилия Ярвинен не знает, кем именно был этот князь — мама и тёти считают это предание глупостью. И, наверное, так оно и есть.
Тоненькая девочка лет одиннадцати в голубом платье, накрытая лишь жёстким тёмно-синим плащом, лепит из снега причудливые фигурки и замки. Аккуратно, осторожно — не так, как обычно веселятся дети. Ей нравится зима. И нравится жизнь в поместье — спокойная, тихая, безо всяких потрясений. Она — ландграфиня Ярвинен. Ей не страшен даже самый лютый холод. Впрочем, пожалуй, как и другим детям, ей бы хотелось увидеть что-то совершенно иное — необыкновенное, чудесное, восхитительное… Хотелось бы увидеть шедевры архитектуры — не на картинках. Хотелось бы узнать жизнь, полную прекрасного — музыки, танцев, героев старинных песен и сказаний. И быть той девушкой — хрустальной королевной из сказок, — перед которой все преклоняются, ради которой самое ужасное чудовище может стать прекрасным и отважным принцем. Быть легендой — самой замечательной и прекрасной. И быть девушкой из песен о любви. Даже грустных. Деифилия Ярвинен любит зиму. И снег, из которого можно лепить красивые замки, представляя, что всё это реально. И мороз, забирающийся под одежду. И ветер — свежий и прекрасный ветер. И лёд на речке, прозрачный и чистый, сквозь который всё так прекрасно видно, и снежинки на ресницах, и морозный узор на окнах… По правде говоря, Дея боится весны. Боится, что зима закончится — это кажется ей ужасно нехорошим знаком. Вся жизнь Деифилии была связана с зимой. И Ярвинены тоже всегда были связаны с зимой. И девочке порой кажется, что, весна ворвётся в её жизнь стихийным бедствием, что разрушит все её мечты и надежды. Солнцем из старинных преданий. Солнцем, способным растопить самый прочный лёд. И Деифилия заранее ненавидит солнце, потому что ей кажется, что из-за него её жизнь может измениться навсегда.
В поместье Биориг прошла вся жизнь девочки, и она не представляет себе иной судьбы, как стать достойной продолжательницей дел рода. Деифилия с вниманием и старательностью, достойными похвалы, впитывает все знания, которые с таким упорством вливают в неё тётушки, мама и дядя. Она послушно учится арифметике, языкам, рукоделию, впитывает в себя все знания, связанные со Сводом законов, старинные предания и песни, которые могут быть полезны в той работе, которую с древних времён выполняет её род.