Этот вопрос занимает девочку с самого утра. Спрашивать у остальных кузин и сестры Деифилии не слишком хотелось. Отношения между ними никогда не были особенно тёплыми. Да и вряд ли они знают что-то действительно стоящее. А дядя — любимый дядя Вигге, находивший слова для решения самых сложных проблем — оставил её вопрос без ответа. Конечно, можно было спросить об этом у тёти Вигдис, но та была так занята приездом гостей…
Леди Ульрика недовольно хмурится. И Деифилии думается, что если бы сегодня она уже успела задать свой вопрос тёте Вигдис, та посмотрела на неё точно так же. И Дея бы не выдержала и после разревелась бы. Разревелась бы — уткнувшись носом в подушку и обняв покрепче Сванхильду. Как будто бы ей всего пять лет, а вовсе не двенадцать.
— Не задавай глупых вопросов, — строго отвечает ей мать. — Это вовсе не твоё дело. Тебе стоит учиться, а не забивать голову ерундой. Я в твоём возрасте уже не играла столько в куклы, а больше интересовалась делами рода.
Дее хочется обиженно сложить руки на груди и воскликнуть, что как же ей интересоваться делами рода, если её прерывают на полуслове и не дают ничего узнать — ровным счётом ничего! Но всё же девочка молчит, зная, что оправданий или возражений от неё вовсе не ждут. Этот жест был бы расценён, как ещё большее ребячество, а если уж Деифилия хочет слыть взрослой, то и вести себя стоит соответственно, не позволяя лишний раз эмоциям брать верх.
Она заканчивает расчёсывать дочери волосы и принимается плести косу — Дее всегда заплетают волосы на ночь. Правда, обычно это делает тётя Вигдис, а иногда — Санна. Мать плетёт намного быстрее — возможно, ей часто приходится воевать с непослушными волосами Ринд и Сири, так что опыта в плетении кос у неё больше, чем у тёти или подруги Деифилии.
Закончив плести, женщина довольно сухо желает дочери спокойно спать этой ночью, равнодушно и очень быстро целует в лоб и тоном, не терпящим возражений, говорит ложиться спать быстрее, после чего так же спокойно и быстро поднимается с постели и идёт к двери.
Когда леди Ульрика выходит из спальни, Деифилия понимает, что снова дышит спокойно. Она кладёт Сванхильду рядом с собой и сама забирается под одеяло. В комнате тепло, но Дее не страшен даже самый ужасный холод. У Сванхильды тёмные вьющиеся волосы, которые Деифилия расчёсывает каждый вечер и каждое утро, заплетает в косы и укладывает в сеточку для волос — из серебряных бусин и синего и голубого бисера. У куклы есть даже сшитые Деей специально для неё рукавички — белые, обшитые остатками того меха, который ушёл на перчатки самой Деифилии.
Девочка с некоторым удовольствием разглядывает своё маленькое царство.
У Деифилии Ярвинен сто тридцать четыре фарфоровых куклы. Все, как на подбор, очень красивы. Дея играет с ними так аккуратно, что сохранились даже те, что были подарены ей ещё до того, как юной ландграфине исполнилось полтора года. Но ни одна из её фарфоровых кукол не сравнится по красоте с той единственной хрустальной, которой девочка дорожит, пожалуй, почти так же сильно, как и Сванхильдой. С той самой Сванхильдой, которую подарила ей тётя Эйдин на четвёртый день рождения.
Но девочка не знает даже, кто принёс её — прекрасную хрустальную куклу. Она нашла её одной длинной зимней ночью в своей комнате. Не было ни записки, которые всегда пишет дядя Вигге, когда что-то ей дарит — хотя куклу бы он вряд ли ей подарил, — ни гравировке на самой кукле, как делают многие. Правда, тётя Вигдис подарила бы ей скорее книги, а отец преподнёс куклу при личной встрече, а не положил бы её на кровать, не оставив практически ничего, по чему можно было бы вычислить дарителя.
Была лишь прядь чьих-то вьющихся волос — красная, даже багровая на первый взгляд, но, как оказалось, когда Деифилия смыла с них кровь, совсем светлая. Светлее, чем у кого-либо в Нивидии. И маленький букетик из незабудок. Дее нравятся эти цветы. И ей ужасно интересно, кто именно принёс ей этот подарок.
========== I. Глава пятая. То, что случилось близ форта Аэретт. ==========
Если спросить Драхомира Фольмара, почему он ринулся в бой — всеми обходными путями, которые только можно было придумать, — тот, скорее всего, ответить не сможет. Возможно, случилось это потому, что никто лучше него не знал подземелий форта Аэретт. Возможно, потому что несколько дней назад он поспорил с Сонгом о том, что ему будет по плечу сделать одну вещь с Изидорским главнокомандующим, а Гарольд решил не брать его в поход. Возможно, в том, что отец говорил, что будет брать крепость Р’Герт, а Драхомиру тоже хотелось хоть в чём-нибудь поучаствовать. Возможно, в том, что люди умирали и просили о помощи…
Кто поймёт, что к чему, когда огненный вихрь славы уже закружился вокруг тебя? Какой идиот будет сомневаться, медлить, осторожничать? Кто не ринется в самую гущу событий просто потому, что там промелькнёт призрак грядущей победы? Кто останется стоять на месте в тот момент, когда решается судьба всего мира? Возможно, Гарольд и мог стоять в стороне, когда его просили не вмешиваться: спокойно наблюдать за тем, как исчезают в пламени сражений, в смраде войны целые крепости и города. Возможно, Сонг мог подчиняться нелепым приказам, когда мир погружался в пучину ненависти и безразличия, погружался с каждой минутой всё быстрее, всё неизбежнее. Возможно, отец знал лучше — когда можно вмешиваться, а когда лучше выждать, когда стоит остановиться, прекратить борьбу, когда нужно заставить врага сдаться, а когда нужно проявить к нему милосердие. Даже если тот до этого вырезал целые поселения, вымораживал сердца или выжигал дотла души. Даже если тот не заслужил милосердия. Возможно, оставить этого врага в живых было лучше, даже правильнее. Но это было так чертовски несправедливо! Драхомир не мог стоять в стороне, не мог слушаться приказов, не мог слышать тех слов, которые едва ли мог подобрать отец, чтобы объяснить… Его сердце болело, когда речь заходила о людях — живых людях, которые умирали там сейчас… Ему хотелось изменить мир, чтобы не было в нём больше боли. Хотелось помочь — до безумия хотелось помочь! И он не понимал, почему отец ждёт так долго. Почему вообще ждёт! Драхомир не понимал, а, возможно, и не хотел понимать сторону отца — мать всегда говорила ему жить по справедливости, по совести. А совесть говорила Миру, что не вмешаться было нельзя. Не вмешаться… Он сам бы себя не смог уважать, если бы не сделал того, что сделал… Ведь никто бы не помог им! Никто не пришёл бы на зов помощи, никто не ринулся бы через форт Аэретт, наперерез изидорским войскам, никто не вонзил бы меч в грудь полковнику Кайлу. Никто не спас бы ту шестилетнюю девочку с годовалым братом на руках. Никто не спас бы тех храбрых мальчишек, готовых защищать своих младших сестёр и братьев. Никто не остановил бы падение северной башни форта на поселение людей — изгнанных войной из своих домов в других городах. Никто не спас бы их жизни. Никто. Никто и никогда. Каких-то нищих оборванцев бы посчитали никчёмными, ненужными, бесполезными, недостойными жизни. Никто не обратил бы внимания на то, что их жизни оборвались? Их даже не стали бы хоронить — они так и остались бы погребёнными под руинами Аэретта. Разве это было бы справедливо? Что все эти люди умерли бы? И та синеглазая девочка, и женщина, прижимавшая к груди шестерых детей, и мальчишки, готовые идти против изидорской армии с камнями в руках, и хромая старуха с огромным горбом, которая смотрела на Драхомира с такой мольбой, с такой надеждой… Все они погибли бы. И всё из-за паршивой стратегии какого-то там генерала, посчитавшего их ничем?!Так почему же Драхомир обязан чувствовать себя таким виноватым? Ничего не изменишь… Да и, по правде, Мир ничего не хотел менять — разве стоят погоны и почести множества человеческих жизней? Разве стоят они хоть одной человеческой жизни? Даже победа в войне этого не стоит. Что бы ни говорил Драхомиру отец. Мир Астарн просто не мог оставаться в стороне в тот час, когда решалась судьба тех, за кого никто больше не заступится. Разве так его учили поступать? Разве он простил бы себе, если бы все те люди погибли из-за его трусости, нерешительности? Из-за того, что он просто выполнял бы приказ не вмешиваться… В конце концов, он Астарн, а не какой-то вшивый Малитерн. У него есть гордость.