По правде говоря, всё должно было произойти совсем не так, как произошло в итоге.
Если рассуждать логически, всё, что провернул случайно Драхомир, удалось как нельзя лучше. Фларгеттская часть изидорских войск была демобилизована и, пожалуй, демобилизована надолго. Форт Аэретт не был уничтожен и разрушен долгими осадой и последующим штурмом и годился к дальнейшему использованию — пусть и после некоторой реконструкции. И люди — они были живы. И в их глазах появилась надежда, которой не было до этого…
Разве можно было назвать ошибкой и таким уж ужасным проступком то, что спасло столько жизней?
Драхомир Фольмар не понимает, почему всё получилось именно так, почему стало необходимостью — пронзить мечом полковника Кайла. Просто так получилось… Он сам испугался себя, когда кинулся к Кайлу и убил его. Глупость. Да и только. Настолько смешная, настолько невозможная, что только такой идиот, каким был Мир, мог такое допустить. Отец никогда не позволял себе необдуманных действий. И потому он — один из шести генералов Интариофа. И потому Миру никогда таким не стать — потому что все мысли приходят к нему уже тогда, когда дело сделано, когда нельзя ничего изменить, когда уже поздно.
Драхомир стоит перед Гарольдом и ему только теперь думается — как обычно оно и бывает, — что вмешиваться в ситуацию так явно не стоило. Но уже слишком поздно для этого. Остаётся только раскаяние. Только вот и его в Фольмаре так мало, что едва ли Гарольду хватит его. Смерть своего военачальника Сибилла Изидор никогда не простит. Все проблемы от неё — от этой вздорной, самонадеянной бабы, решивший, что может перевернуть вверх дном порядки Интариофа!
Он сжимает кулаки до того момента, как выступит первая кровь, и ждёт. Ждёт, что именно скажет Каратель.
Но Гарольд молчит. Что же… Леди Мария тоже всегда молчит, когда Драхомир виноват. Ждёт, когда Мир осознает свою вину… Вина… Да Фольмар постоянно её осознавал! Перед леди Марией, перед Гарольдом, перед отцом… За то, что поступает жестоко или аморально, за то, что не выполняет приказов и требует объяснений каждого, за то, что ему никогда не стать столь же значимой фигурой… Какой прок был от вины? Лишний груз, не позволяющий двигаться дальше — кажется, так сказал как-то Киндеирн леди Марии.
Будь Драхомир младше — он бы кинулся на колени и стал бы выпрашивать прощение, уверяя, что подобного больше не повторится. Будь Драхомир младше — всё было бы проще. Его поступок кто угодно расценил бы за ребячество, за детскую выходку, шалость, которую Астарну вполне можно было бы простить. Но сейчас всё иначе. И за любой поступок нужно отвечать. Даже если он был бы повторён много сотен раз — и даже больше. Просто потому, что это было бы справедливо…
Гарольд Анкрамине молчит, а Драхомир не в силах себя заставить заговорить первым. И самое страшное — признаться, что ни капельки ему не стыдно за весь ворох проступков. Стыдно бывает тогда, когда совершенно не хочется это повторять. Но Мир понимает, что вряд ли поступил бы иначе и теперь, уже зная последствия. И пусть Гарольд — «владеющий войсками», но он-то — «драгоценный мир»… И должен поступать достойно своего имени и своего рода. Даже если никто не поймёт.
Гарольд Анкрамине — герой. И командующий той военной организацией, к которой привязан Драхомир. Гарольд — брат мужа императрицы и брат её друга. Старший из братьев Анкрамине. Он рыцарь крови императрицы. Конечно, одно его слово стоит больше, чем тысяча слов Драхомира. Конечно, стоит понимать, насколько много он — носящий титул Каратель — сделал для Интариофа. За плечами Драхомира Фольмара нет и половины тех заслуг, которые есть за плечами у Гарольда.
— Мне жаль, что всё так вышло, — пытается оправдаться Мир. — Я, право, не думал, что мой план…
На ум приходит мысль, что его никто не поймёт. Ни Каратель — милый, добрый Гарольд, что воспитывал его с самого детства, не жалея сил и нервов, — ни отец — этот могущественный человек, которому не было равных во всём Интариофе, и который с самого детства восхищал Драхомира своим могуществом, своей силой, — ни мать — эта самоотверженная женщина, чуткая и добрая…
Пощёчина. Каратель бьёт со всей силы. Не жалея. Да и можно ли было жалеть?.. Должно быть, провинность Фольмара на этот раз так велика, что даже у Гарольда сдают нервы — Драхомир никогда не мог понять, как именно его проступки оценивают.
Руки тянутся к лицу непроизвольно, закрывая от новых ударов. Нельзя было этого делать, но Драхомир делает. Это противоречило всему — герцогской выдержке, уважению, всем правилам… Стоять надо было ровно. Не пристало герцогу пытаться скрыться от заслуженного наказания. Не пристало герцогу показывать, что он чего-то боится. Не пристало герцогу чувствовать себя ниже кого-либо — даже эмира, брата мужа императрицы, даже наставника, который во всём был главнее… Не пристало герцогу… Как будто герцог имел право хоть на что-нибудь.
— Предатель! Ублюдок! Ренегат! — зло шипит Гарольд, когда наотмашь бьёт всё снова и снова.
По рукам, закрывающим лицо, по плечам… Довольно больно, но при этом вполне терпимо. С регенерацией Мира даже синяков завтра не останется. Ни на плечах, ни на руках, ни на лице… Это кажется куда более унизительным, чем если бы Гарольд приказал выпороть его на площади. Словно Драхомир не заслуживает даже того, чтобы к нему относились серьёзно, чтобы к его проступкам относились серьёзно.
Каждый новый удар лишь обостряет это чувство стыда. Каратель даже не потребовал снять рубашку перед этой унизительной экзекуцией. Он ничего не потребовал. Ничего. И не стал говорить о проступке, не стал объяснять, как это обыкновенно бывало. Гарольд просто был в ярости.
Каждый новый удар заставляет сжаться. Потеряться под напором это испепеляющей ярости, которая накрыла Анкрамине с головой. Забыть про герцогскую выдержку, про пресловутую астарнскую гордость, про величие Киндеирна. И сжаться, спрятаться, закрыться от ударов и жестоких слов. Забыться… Прокричать Гарольду вслед самые жестокие слова, которые только придут на ум, закрыться от новых тычков и оплеух и высказать всё, что Драхомир думает об этих глупых приказах.
С каждым новым ударом его раскаяние тает всё сильнее, растворяясь в иллюзорной дымке воспоминаний.
Вместо раскаяния приходит лишь самоуверенная гордость от его — Драхомира — проступка.
Каратель выходит из комнаты столь стремительно, что Мир не успевает даже сообразить, что удары прекратились. Осознание этого факта приходит секунд пятнадцать спустя — когда дверь захлопывается. И Фольмар обессиленно опускается на колени, так и не убирая ладони от своего лица.
Завтра не останется даже синяков. На Мире всё заживает, как на собаке. Самые сильные раны исчезают сами собой за несколько суток. А уж синяки… Гарольд не пускал в ход ни проклятий, ни каких-либо заклинаний — а уж просто механические повреждения заживают на Драхомире ещё быстрее.
Останутся лишь слова… Предатель. Ублюдок. Ренегат. И ничего, кроме слов.
Ренегат… Так Каратель однажды уже называл его. Давно. Драхомир толком не помнит свою провинность в тот день — кажется, он был ещё слишком юн, чтобы задумываться о том, что творит. Только слова Гарольда поразили его. Мир до сих пор помнит свой шок от этих слов в тот день. Только вот теперь его ренегатом и предателем считают все. И нельзя забыть об этом, списав всё на вспыльчивость Анкрамине.
Драхомир не может толком понять, чем он в этот раз заслужил подобное оскорбление. В конце концов, Кайл не был ни осведомителем, ни перебежчиком — он был просто очень жестоким командующим вражеской армии. Быть может, он заслуживал суда. Но разве Киндеирну не позволено самому судить? Почему его сын не имеет права вынести приговор самостоятельно? Интариофу станет только легче от того, что такой ужасный человек не будет ходить по нему.