У отца десять жён и полно любовниц. Драхомир хоть сейчас может по памяти перечислить всех. Это не так трудно — леди Мария, царевна Варвара, Лизка Фольмар, графиня Катрина Шайлефен, Мария Норборн, Маргарита ди’Найртчжон, Наидия Зервас, леди Салинор, Кэт Сатор и Иоанна Ламин. А из любовниц — София, Неллина, Минша, Ваноцца, Патрисия, Маргарет… Их было так много, они так быстро сменялись, что многих из них Драхомир старался даже не запоминать.
У отца десять жён и полно любовниц… Что ему до того, что одна из множества числа любивших его женщин, вдруг умрёт? Подумаешь! Невелика потеря! Тем более, леди Мария так и не смогла родить Киндеирну ребёнка. Это Елизавета Фольмар подарила ему первого законнорожденного сына! Это с Варварой Феодорокис у отца был полностью династический брак! Это леди Иоанна делала его счастливым! Конечно, у леди Марии был не самый простой характер, но отец мог быть хоть чуточку ей благодарным… Она старалась — изо всех сил — стать Киндеирну хорошей женой.
Драхомир пишет отцу каждый день. Просит, чтобы тот навестил леди Марию. Просит, чтобы написал хотя бы что-то ещё, что Мир мог бы зачитать ей вслух — подделывать письма отца у него никогда не получалось… Причина сего невезения оставалась для него загадкой — просто всегда, когда он пытался написать Карателю письмо от имени своего отца, тот никогда не мог понять, чей это почерк, Мира или Киндеирна, но, прочтя всего пару фраз, уже знал, кто именно писал письмо. Драхомир пытался писать и более грубым языком, и более спокойным — но всё равно Каратель каким-то образом всё понимал. А умственные способности леди Марии — пусть и находящейся при смерти — Фольмар чтил куда больше, чем умственные способности Гарольда.
И именно потому её слова «позови отца» кажутся Миру сущей мукой.
Потому что он не посмеет солгать или сказать правду. Потому что он совершенно не понимает, что лучше сделать. О, насколько проще ему было бы жить, если бы сейчас он смог выбрать один из этих вариантов! Насколько проще! Но он не может так жестоко обмануть её ожидания. Не может предать её… И не может оставить ни на минуту, чтобы примчаться к Киндеирну и высказать всё, что он думает…
Он ровным счётом ничего не может сейчас. И это ужасно раздражает.
Поэтому Драхомир лишь говорит, что сейчас же напишет отцу. И он может лишь надеяться на то, что в этот раз Киндеирн решит иначе, что в этот раз отец не ограничится коротенькой запиской. Что в этот раз всё будет совсем по-другому… Ведь отказать воле умирающего человека нельзя, не так ли? Быть может, у отца проснётся совесть — как же глупо на это надеяться — и он придёт к ней хотя бы в последние её минуты!
У леди Марии слишком горячие руки сейчас. А её лицо ужасно бледно и покрыто испариной. Она пытается улыбнуться, потому что в глубине души всё прекрасно понимает — Киндеирн не придёт с ней попрощаться. Она всегда была очень умна, и даже в последние дни её жизни — врач говорит, что скоро герцогиня уже не сможет бороться со смертью — разум не покидал её. Она прекрасно всё понимает, но, должно быть, ещё надеется, что муж хоть немного её любит.
Взгляд герцогини такой же осмысленный, как и прежде. И пусть дышит она тяжело, леди Мария изо всех сил старается казаться как можно более спокойной. Старается не бояться всё приближающейся к ней смерти. И ей почти удаётся убедить сына в том, что она совсем не боится умирать. Она старается не отпускать пальцы Мира, а её руки дрожат… И в глазах порой проскальзывает страх, который она так старается запрятать поглубже.
— Будь хорошим мальчиком, Драхомир, — едва слышно шепчет леди Мария. — Поступай по совести и никому не делай зла…
Эти слова слишком похожи на прощание, чтобы Драхомир посмел что-то возразить ей. Да и есть ли смысл возражать? Мир сам очень сильно хотел бы быть таким же сильным, как отец или мать. Но он чувствовал себя куда слабее, чем ему бы хотелось. Он мог скрывать свои чувства, когда это было необходимо, но… Он чувствовал, не разучился абстрагироваться от своих эмоций, как это, должно быть, пристало аристократу. Драхомир Фольмар чувствовал вину. Постоянно. За каждый свой поступок, каким бы он не был. Если не перед матерью, то перед отцом. Если не перед отцом, то перед Гарольдом. Он всегда будет в чём-то виноват. За всю свою жизнь Драхомир не помнит, чтобы три самых важных человека в его жизни хотя бы раз соглашались друг с другом…
Она сжимает его руку так сильно, насколько только способна это сделать. Она пытается держаться, казаться спокойной и сильной, но Драхомир уже прекрасно понимает, что всё совершенно ужасно. Что не будет больше той жизни, к которой он привык. Что он никогда больше не увидит её улыбки, не услышит её советов или похвалу, никогда не сможет рассказать ей о своих успехах…
Леди Мария умирает… И этот факт Мир сумел осознать далеко не сразу. Каждый новый день может стать для этой женщины последним. С каждым днём герцогине становилось только хуже. И сейчас, когда голос её так слаб, когда пальцы её едва слушаются, но всё-таки пытаются сжать его руку, Драхомир понимает, что всё — сегодня-завтра её жизнь оборвётся. Всё закончится. Всё. Закончится целый период в его жизни, в который он был счастлив. Его жизнь станет совершенно иной. Мир совершенно не может представить — какой именно. И от этого ему страшно.
Фольмар прижимается губами к её руке. Это всё, что он может сделать. Его глаза остаются сухими, но он не может произнести ни слова, как ни пытается. А ведь, пожалуй, стоило сказать хоть что-нибудь, чтобы утешить её напоследок, чтобы успокоить… Но Драхомир не может что-либо сказать. Он лишь кивает в сторону письма и смотрит на Нэнни, чтобы та доставила письмо его отцу…
За всю её болезнь Киндеирн Астарн ни разу не навестил её.
Драхомир очень надеется, что его отец успеет одуматься до того, как леди Мария отойдёт в иной мир.
***
О том, что одни из тех, кто будет нести гроб с телом леди Марии, будет и сам Драхомир, демон настоял сам. По идее, это не было в традиции Астарнов. В традиции Астарнов было бы сжечь её тело посреди степи. Красиво, с песнями и плясками, кучей цветов и фейерверками. Гроб с телом покойного не должны были закапывать в землю. Но леди Мария хотела, чтобы её хоронили по традициям её рода, а не Астарнов. И никто не стал возражать. Особенно после того, как Драхомир объявил, что лично проследит, чтобы последняя воля покойной выполнилась в точности. Цветов оказывается много, но они белые, а не алые или пурпурные, как обычно это бывает у Астарнов. Каллы — их много, потому что леди Мария просто обожала их. Её гроб засыпан цветами, и Драхомиру порой даже кажется, что она улыбается… Правда в том, что в гробу леди Мария кажется счастливой, какой не была никогда в жизни. У неё спокойное лицо, умиротворённое, словно бы смерть оказалась для неё спасением от страданий. Её тёмные волосы не заколоты на затылке в причудливом узле, как обычно, а распущены, как носят только совсем молоденькие девушки из её рода. Как она сама носила до свадьбы с отцом Мира. Она утопает в белых цветах и тёмно-зелёном шёлке, и кажется самым прекрасным ангелом, который только мог быть. И кажется, что она просто спит. В её лице нет того уродливого неестественного выражения, которое иногда присуще мёртвым. Она просто заснула… Драхомиру бы хотелось верить, что сейчас она не чувствует ни боли, ни сожаления. Ему хочется верить, что в том мире, в который улетела её душа — хорошо. Хочется верить, что она уже позабыла о всех своих страданиях в доме Киндеирна. И хочется верить, что она не забыла его — своего сына. Пусть он и был для неё только приёмышем, а не родным ребёнком…
Отец на похоронах стоит почти в стороне. Словно чужой. И головы не поворачивает, когда гроб с её телом проносят мимо неё. Киндеирн продолжает стоять неподвижно. Его массивная фигура кажется Драхомиру почти что каменной. Он сам кажется тем неприступным утёсом, из которого был вытесан его любимый замок на Сваарде… Должно быть, на его лице не появилось даже усмешки. Он ничего не чувствовал. И даже не смотрел на ту женщину, которая столько старалась для него сделать.