Леди Мария уже лежала в гробу. Она была мертва, одета в саван из тёмно-зелёного шёлка и окружена белыми каллами. Как же это гнусно — ненавидеть её даже теперь! Когда гроб уже опускали в землю, Драхомир бросил взгляд на отца и понял, что в его взгляде нет ненависти или злости.
Ему было всё равно…
Отцу было плевать, что происходит. Он ни разу не пришёл к ней за три месяца болезни, ни разу не написал ей… Он поступил со своей женой так, как не поступают даже с самым чужим человеком. И даже на похоронах алый генерал Интариофа сохранял такое выражение лица, будто делал одолжение кому-то, присутствуя здесь.
Драхомир едва ли когда-нибудь сможет понять Киндеирна. Он может лишь надеяться на то, что никогда не станет таким же чёрствым, как отец. Он может лишь надеяться на то, что его жена — когда-нибудь отец заставит его жениться во второй раз, потому что со смерти Джины прошло уже много лет — никогда не окажется в таком отвратительном положении, в котором оказалась мать Драхомира. Мир вспоминает Реджину, когда болела она, и вспоминает, что он очень часто приходил к ней, а не бросил одну в тёмном сыром замке, в который и заходить-то лишний раз не хочется. И Джина казалась даже благодарной ему… О, она умирала совсем иначе!.. Она, как и обычно, лежала в постели, читала вслух какой-то новый роман и рассказывала Драхомиру о том уровне, на котором родилась и выросла. Фольмар тогда принёс ей чаю, а потом уснул на кушетке. Ему тогда было двадцать семь, и он не слишком думал о смерти. По меркам демонов тогда он был, должно быть, совсем ещё ребёнком. Да и вёл себя так же. И как только отцу взбрело в голову женить его?.. А утром Джина просто не проснулась. И Драхомир даже сначала просто вышел из её комнаты, не желая будить и беспокоить. Уже потом, когда он вернулся вечером, ему сообщили, что она умерла этой ночью. А он даже не понял.
Реджина умерла быстро. И лекарь сказал, что она не особенно мучилась. Очередной приступ её болезни стал последним, но во время её болезни никто не беспокоился, что она может умереть. И сама Джина тоже. Но в тот раз Мир не горевал. Ему было очень грустно, очень жалко свою жену, которая прожила так мало, но горя не было. Драхомир тогда десять лет старался избегать астарнского алого цвета в одежде, предпочитая тёмно-синий. Тогда почти все Астарны высказали ему, что носить так долго траур по Джине — слишком странно. А отец лишь смеялся, но ничего не запрещал. Киндеирн вообще не любил что-либо запрещать. Его больше беспокоило другое. Вовсе не мораль или глупые капризы. Наверное, потому Лори и была его любимым ребёнком. Наверное, именно поэтому. Для Киндеирна Астарна Лори была идеальной дочерью — смелой, умной, безжалостной… Она поступала так, как считала нужным. Ей было совершенно всё равно, что о ней думали. Порой и сам Драхомир восхищался Лори, но, однако, и несколько опасался тоже. Никто не мог предугадать, что ей может прийти в голову. Она бы не носила траур по мужу, если бы тот умер — правда, отец до сих пор тянул с её замужеством. Она бы поступала ровно так, как и следовало бы. И никогда не отступила бы от неписанных правил. Драхомир был уверен, что Лори не особенно и хотелось отступать от этих правил — они были словно созданы для неё.
Астарны живут по собственным законам. Не так, как остальной Интариоф. Это Драхомир уяснил ещё тогда, когда впервые попал к Гарольду. Киндеирн привык жить иначе, чем кто-либо. Ему нравится быть уникальным. Нравится жить не так, как все. И Драхомиру сначала было очень трудно привыкнуть, что кто-то живёт по-другому, не так, как его отец. А сейчас… Сейчас он не понимал Киндеирна. Не понимал его равнодушия. Не понимал того спокойствия, с которым он выслушал известие о смерти своей первой жены — во всяком случае, Нэнни возмущённо говорила именно это, что Киндеирн был совершенно спокоен и даже не попытался изобразить скорбь.
И на похоронах леди Марии ничего не изменилось. Отец редко смотрел в её сторону, словно избегая даже взглядом касаться её. Как и всегда. Как на любом пиру раньше. И леди Мария всё реже и реже появлялась на астарнских торжествах, оставляя за собой право присутствовать только на официальных приёмах. Киндеирн редко смотрел на неё, предпочитая на пиршествах восседать под руку с царевной Варварой, леди Салинор или леди Иоанной. Кэт Сатор никогда не сидела рядом с Киндеирном. С ней он чаще всего танцевал. Кэт любит танцевать. Леди Мария была для великого Арго Астала чужой. Она не подарила ему ребёнка, не служила ознаменованием политического союза, не была той, с кем можно было вволю хохотать или танцевать… Она была женщиной из мятежного Сената. Соперником, которому нельзя доверять полностью.
Возможно, именно поэтому Киндеирн её никогда не любил.
В замке довольно темно. Ни один из светильников не горит, что кажется Драхомиру странным. В замке у леди Марии всегда было светло. А Киндеирну, видимо, было достаточно и того, что он именовался алым солнцем Интариофа. Раньше заката в его дворце никогда не зажигают свеч или факелов.
Весь день Мир проводит в главном зале замка. Точнее, в том зале, который был главным до тех пор, пока не достроили другое крыло. Драхомир вспоминает тот день, когда ему было ещё лет пять, когда леди Мария сидела рядом с отцом и едва заметно улыбалась. Катрина Шайлефенская тогда хмурилась и прижимала к себе испуганного Говарда, а отец хохотал над тем, что ему сказал его друг. А Драхомир мог шнырять между танцующими и радоваться… Радоваться жизни, празднику, тому, что сегодня подавали мороженое, которым он точно сможет угоститься, каникулам и просто солнечному дню. В тот день он ещё объявил себя рыцарем тринадцатилетней Мии Вернеме, одной из незаконнорожденных дочерей его отца… И она смеялась этому его решению, а Драхомир — серьёзный, как никогда до этого — не мог понять, почему она смеётся… А уже почти взрослая Мариам щёлкнула его по носу и сказала побегать ещё, пока Миа старается найти кавалера, с которым может потанцевать. А одиннадцатилетняя Эвелин никак не могла справиться с ним, когда он выхватил у неё фарфоровую статуэтку… Статуэтка хрустнула в его руке, а в глазах его сестрицы Эвелин появились слёзы, хотя она даже не знала, что фигурка сломалась — Мир успел убежать прежде. Куда он тогда запрятал эту статуэтку? Драхомир не вспоминал о детской игрушке с того самого дня… Фольмар пытается вспомнить тот бал во всех подробностях… Он помнит, как подбежал к леди Марии, и та поцеловала его в лоб, помнит, как — совершенно случайно — вылил стакан сока на трёхлетнего Говарда, тот заревел во весь голос, а леди Катрина схватила пасынка за руку и уже хотела отвесить Миру шлепок за его выходку, помнит, как подбежала леди Мария, как строго прозвенел её голос, помнит, как прижался к ней… Статуэтки в руках уже не было. Раньше… Что он делал до этого? Отец подхватил его на руки и держал около минуты, пока говорил тост, после чего посадил на своё место, с которого Драхомир тут же сполз на пол и… В отцовском кресле сзади было что-то вроде ниши, зашитой бархатом… И в бархате была небольшая дырка, которую когда-то сделал сам Мир.
У статуэтки оказывается переломлена талия, а сама она изображает одну принцессу из сказки, которую Эви любила слушать столько раз подряд, что любой нормальный Астарн уже не выдержал бы. Тётя Равенна подарила ей эту игрушку. Эвелин всегда была её любимицей. Драхомир вспоминает, что тогда он сильно поранил руку, но никто и не обратил на это внимания. Отец привык к тому, что он часто набивал шишки и получал ссадины и синяки. А алого у Астарнов так много, что вряд ли он мог что-то запачкать…
Леди Марии не понравилось то, как Катрина Шайлефен назвала Драхомира. Матушка тогда здорово рассердилась. Она умела сердиться… И глаза её в гневе всегда так ярко горели! Должно быть, именно поэтому Киндеирн Астарн когда-то выбрал её себе в жёны. За её ярость. За её смелость. За её прямолинейность. За её доброту… Она была не той, кого можно было бы назвать послушной и скромной. Она была сильной. Даже слишком сильной. И леди Катрина тогда не посмела ей перечить. Никто, кроме отца, не смел.
Драхомир присаживается в отцовское кресло. Куклы, танцы, пиры… Всё это было словно так далеко от него, хотя — Мир знает это совершенно точно — каждый год отец устраивал пышные празднества. Гадания о будущем, смех и вино, что на астарнских пирах льётся рекой… Мир бы хотел очутиться там. Совсем там. Не переносясь с помощью амулета в прошлое. Будущее не изменить. Эта была самая огромная проблема из всех, с которыми Драхомир сталкивался. Что ни делай, исход всегда один — смерть. Всегда только смерть. И ничего больше.