— Кто такой?
— Алиция Хансен, по происхождению полька, долгие годы живет в Дании. И датчан могу дать, но уж с ними вы никак не поймете друг друга. Они только датский и знают.
Вольницкому датчане были до лампочки, свидетельницу Хансен он отложил на некоторое время. В данный момент его интересовали подробности личной жизни убитого, а у кого выспросить про них, как не у родного брата?
Пришлось Собеславу развеять надежды комиссара.
— Я не был в Польше практически четырнадцать лет, — вздохнул он, стараясь подавить раздражение и отвечать спокойно. — Приезжал лишь изредка и ненадолго, да и раньше старался как можно меньше встречаться с братом и сестрой. Не наладились у нас родственные отношения. Так что я понятия не имею, что тут делалось. Да, более-менее знаю и характер брата, и его взгляды, мне ни то ни другое никогда не нравилось, вот мы практически и не встречались. Уверен, о его жизни сейчас вы знаете намного больше меня.
— Вы и не переписывались с ним?
— Нет. Только поздравительные открытки ему и сестре.
— Так что же вам так не нравилось в вашем брате?
Собеслав недовольно поморщился:
— Выходит, мне надо непременно поливать его грязью? Уже посмертно?
Вольницкий помолчал, тоже недовольно глядя на свидетеля.
— Кто-то убил вашего брата, так? Может, это был человек, которого покойник чем-то обидел. Возможно, это произошло много лет назад, а тот человек все эти годы его ненавидел и мечтал отомстить. Возможно, какая-нибудь мстительная из его многочисленных… возлюбленных. Мы пытаемся найти убийцу. Вы не хотите нам помочь?
— Я просто сомневаюсь, что смогу это сделать. Годы назад, годы назад… Да мне даже и не вспомнить всех его девиц, он пользовался большим успехом у женщин. Нет, никакого специально сельскохозяйственного заведения он не кончал, садоводством начал заниматься, чтобы зарабатывать на жизнь, — думаю, что сначала честно… И только потом начались эти… не знаю, как их назвать… махинации, что ли. Еще при мне, и в памяти осталась общая атмосфера обмана и плутней, а не конкретные факты. Запомнился, впрочем, один факт, и то потому, что имеет отношение к моей профессии. Он хотел, чтобы я ему сделал хорошие фотографии каких-то деревьев из ботанического сада, а потом выдал их за свои. Нет, не фотографии выдал, а деревья. И я сразу почувствовал — дело пахнет керосином. Да и вообще… не был он человеком надежным.
— Приезжая даже на короткое время в Варшаву, вы останавливались у него в доме?
— Нет, не у него, а у себя.
— Точнее, это значит где?
— Да в том же доме, ведь наполовину это и мой дом, вы небось уже успели это установить.
Разумеется, комиссар успел. Дом на улице Пахоцкой принадлежал двум владельцам, все оформлено нотариально честь-честью, значит, половина недвижимости принадлежала брату покойного. Вторая половина входила в состав общего наследственного имущества.
— Вам что-нибудь известно о завещании брата?
— Нет. Если кто и знает о нем, так это сестра. Но сомневаюсь, написал ли он вообще завещание.
Вольницкий уже знал, что не написал, так что теперь Собеславу отойдет три четверти дома, а Габриэле одна четверть. И был уверен — уж он имел дело с такими случаями в своей практике, — что брат просто выкупит у сестры ее долю. Однако это не его проблемы, и он не стал продолжать эту тему. Его интересовало другое.
— Но когда вы изредка сюда наезжали, разговаривали же вы с братом?
— Конечно, но очень мало.
— Пусть это будут только общепринятые: как дела, что слышно? Должны же вы все-таки хоть что-нибудь о нем знать.
— Конечно, — не очень уверенно протянул Собеслав, задумчиво глядя в окно, и вдруг словно проснулся: — Минутку, а почему вы так дотошно… Меня в чем-то подозревают? Вы собираетесь меня задержать? Или, может, уже это сделали?
Вольницкий искренне удивился:
— Нет, с чего вы взяли?
— Тогда, значит, я в любой момент могу встать и уйти отсюда?
— В принципе да. Вы допрашиваетесь в качестве свидетеля…
Свидетель явно обрадовался:
— Вот именно. Это мой брат, и я могу вообще отказаться давать показания, о чем-то таком я слышал, есть статья в кодексе. Так вот, заявляю вам со всей ответственностью: если сию же минуту вы не разрешите мне закурить, я забираю свои бренные останки с вашей казенной мебели и ухожу! Сейчас и здесь — не самое подходящее время для того, чтобы начинать бросать курение.