Вольницкий помолчал, но приходилось признаваться.
— Ты прав, — признал он, — спешка жуткая. К тому же хотелось бы самому… ну да ладно, это мои проблемы. Но сам видишь, сколько всего набралось, а я первый раз остался со всем этим дерьмом один на один, посоветоваться не с кем. Теоретически разбираться со всем этим мы должны были вместе с Метеком, а тот засел на своей охоте на Стегнах, Гурский в отпуске…
— Да ведь вроде бы возвращается через пару дней?
— Вот именно! — с силой вымолвил комиссар и надолго замолк.
И тогда фотограф все понял — комиссару хотелось бы показать себя до появления на работе Гурского. Очень понятное желание, ничего плохого в этом нет. Но именно из-за спешки следователь и погряз во множестве свалившихся на него дел, а посоветоваться действительно не с кем.
— Ну, ладно, выкладывай, что там у тебя, — сочувственно предложил он.
Именно во время общения с фотографом, да и то не сразу, у комиссара в голове начал восстанавливаться какой-никакой порядок, а ведь в самом начале общения был сплошной хаос, что сказалось и в попытках объясниться. Помогали мудрые, наводящие вопросы фотографа, его искреннее желание помочь. И он принялся задавать наводящие вопросы:
— Откуда он возвращался?
— Кто?
— Да покойник же. Ты вот говоришь — только тот вошел в дом, как за ним втиснулся и убийца. А где он был перед тем, как вернуться домой?
Вольницкий молча пялился на друга как баран на очень новые ворота. Отозвался не сразу.
— Гляди-ка, не знаю… Где же он был? Я совсем упустил из виду это обстоятельство, мне оно не казалось таким уж важным.
Фотограф утешил начальство:
— Да наверняка и в самом деле неважно, но для порядка положено это знать…
— Для порядка… Ты прав. Не в забегаловке — ведь был трезвым. И ни одна из его поклонниц не призналась, что он возвращался от нее…
— А не мог он подцепить какую-нибудь новенькую?
— Вполне мог. Постой, полчаса он был у одного такого… позабыл, но у меня записано, они с ним в теннис играли. Никакого сада-огорода покойник ему не делал. Уехал он от этого теннисиста, и больше его никто не видел, до вечера…
От фотографа так легко не отделаешься.
— Он что же, даже не вымылся в доме теннисиста? Не принял душа после тенниса? Все принимают.
— А черт его знает, может, и вымылся. И где был? Поехал куда-то пообедать? Вот и получается, опять я прошляпил, снова придется опрашивать людей. Где он был, кто его видел? По особой грязи не шлепал — обувь свидетельствует. Но в конце концов, домой-то он вернулся живым, так что где был до того — не столь важно.
Фотограф был начеку:
— Но с ним мог кто-то приехать, или отдельно ехал, но сразу за ним, и кокнул его!
— Ну, мог…
— Нет, секунду… погоди… — спохватился фотограф. Его не подстегивало скорое возвращение Гурского, и он не собирался выслуживаться перед ним, а потому думал спокойно, и только о конкретном эпизоде, сотни сопутствующих обстоятельств не смазывали картину убийства. — Я о том цветочном горшке или каком другом глиняном изделии — орудии убийства. Ведь хорошо помню все, что записано в нашем протоколе, пристукнули его именно этим горшком. И сестра покойника говорила, что горшок не их. Что же, убийца или сам погибший принесли его с собой в тот роковой день? Вот скажи, ты бы не струхнул, если бы за тобой гнался какой-то психопат и в гневе потрясал горшком? Сам подумай!
А что тут думать? Вольницкий сразу сообразил:
— В этом ты прав, они не могли прибыть вместе, убийца поджидал, вломился следом за ним…
— Ну вот, над этим ты пролетел со свистом! Опять торопишься. Правда, у нас всего один свидетель, но все же. Тот тип в машине. Свидетель видел: приехал, остановил машину и не вышел из нее. Что за тип? Какая машина? Ты и это пропустил?
— Факт! — угрюмо признался Вольницкий. — Пропустил. Просто не успел. Столько материала, на все не хватает внимания.
— А нельзя восполнить упущение?
— Кто это сделает? Людей не хватает. И без того вкалывал, валясь с ног, а теперь сотрудники при виде меня по нужникам прячутся. Где он обедал? Холера, такое упустить! Пожалуй, придется самому заскочить к теннисисту.
Тут фотограф сообразил — что-то не сходится.
— Погоди! — удержал он сорвавшегося было со стула комиссара. — Ты говорил — два мотива принимаешь во внимание: сад и бабы. Сад у теннисиста отпадает, а где баба? Зачем он вообще к тому теннисисту поехал? Только ради спорта?
И опять Вольницкий уставился на собеседника бараньим взором. В самом деле. Не было ли там какой бабы? Его сотрудник как-то упустил этот момент.