Причёлок мастерят на земле. Когда стены возведены, потолок настелен, поднимают причёлок. Дело большое, торжественное. Тут нужен народ.
Детвора забегала по слободе.
— Говязы поднимают причёлок!
Говяз похаживает на длинных ногах, что кузнечик, дает последние распоряжения.
— Костя, неси из сарая бечевку! — кричит сыну. Меня толкает в плечо: — Тащи жерди!
Мой батько, замечает хозяину:
— Что ж год не обозначил?
— Какой год?
— На причёлке. Надо было написать, в каком году построена хата.
— Что ты, Тимофей, хата ж не заново выстроена, только ремонт дан.
— Не скажи. Стены перекидал, причёлок выстрогал заново, черепица новая. И жизнь пойдет по-новому. Надо бы год поставить. Пусть все видят.
Говяз засуетился, забегал, перебрал все баночки из-под краски.
— Все засохло. Нечем и усы подфабрить!
— Я завтра принесу краску. Встану на лестницу, выведу цифру…
Наверху нас трое. Мой отец взял бечевку в руки. Другой конец — внизу, крепят к причёлку. Мы с Котькой по сторонам. Когда поднимут сооружение, установим его углы на место. На земле народу побольше. Там и Перехват со своим Микитой в паре, и Юхим, и Гавва-мясник топчет двор деревянной ногой, там и Чибрик-тракторист помахивает длинными, как жерди руками. Там и председатель артели Оверьян. Пришел, не погнушался низкой работой.
Далеко видать с высоты. Я даже хату свою различаю. Сады вокруг темнеют, крыши черепичные желтеют. Вон и олийница видна, и труба высокая. Школа со своими верными стражами — старыми орехами. За базаром новое здание силикатным кирпичом белеет: контора артели «Большевик». По обе стороны высокого крыльца скульптуры поставлены: колхозник и колхозница. Он держит в руках сноп, она курицу алебастровую. За огородами поблескивает Салкуца. На правом ее берегу, словно памятник, встает каменный обрыв. Там и чудная криница теплится…
— Раз-два, взяли!
— Тимофей, ослабь бечевку. Не горячись!
— Подпирай жердями!
— Куда вас повело? Держи к стене поближе!
— Не ставь на ветер — повалит!
— Да стену не оцарапайте, вот лиха година!
И пошло. Всяк командует, всяк указывает. Не разбери-пойми. Тетки и те из-за ворот нос суют.
— Чи вы николи причёлки не ставили, что вас водит, як пьяных?
— Ой-ой-ой, валится!
Говяз не выдержал бабьего стрекоту:
— Идите отсюда, без вас управимся.
Низ причёлка задрали на стену. Теперь работа отцу. Тяни во весь дух, выводи на попа. Мы с Котькой поддерживаем углы, подсобить не можем. Ему помогают снизу, подпирая жердями. И землемер прибежал на помощь. Легко, словно кошка, взбежал по лесенке, оказался рядом с моим отцом.
Причёлок заводится под рейки. Они белеют над хатой голыми ребрами. На них будет класться черепица. Отец стучит молотком, приколачивая рейки к причёлку. Взбирается по рейкам, как по лестнице. Уселся, довольный, на самом верху, закручивает цигарку. Чибрик смотрит снизу, восхищается.
— Шту-ка-арь!
Под раскидистой шелковицей сдвинуты столы, поставлены скамьи, табуретки, стулья. Старая Говязиха с дочкой так и снуют от плиты к столу, от стола в погреб, из погреба в кладовку. Волокут миски с солениями, сковородки с яичницей, кувшин с вином.
— Садитесь, помощнички дорогие! Чем богаты, тем и рады. Извиняйте, может, что не так! — Жена землемера, Котькина мамка, худая-прехудая, росту высокого — выше мужа, выше сына, — сложила руки на животе, приглашает за стол.
— Простое угощение, но от чистого сердца. — Говяз подсовывает каждому по очереди глиняную миску с солеными огурцами. — Покушайте, будь ласка, они вас заинтересуют! — Не забыл-таки землемер любимое словцо, вставил. — Теперь и у нас своя крыша над головой. Хватит, поскитались по свету, потолкались среди людей, поумнели. И, скажу я вам, нет лучше своего дома!
— Правда ваша. До́ма и стены помогают.
— И не говорите, кум. Сорваться легко, да зацепиться трудно.
Говяз подливает вина. Отец провозглашает, кивая в сторону хаты:
— Чтоб не пошатнулась ни в грозу, ни в бурю!
— Спасибо на добром слове! — в один голос благодарят хозяин и хозяйка.
Наша четверка сидит рядышком, как дружки на свадьбе. Влили в себя по стакану, жуем-закусываем. В желудке теплым-тепло, и в голову стукнуло.