— В армии, — опять поднимает руку Вася, — есть три универсальных сверла. На пять-сорок-пять, на семь-шестьдесят-два и на девять миллиметров. Бей, Федя, бей, не останавливайся…
Я дрался в посадке, когда это еще не было мейнстримом, и это было, конечно же, «до», очень «до». Мне было… одиннадцать? Двенадцать? Почему мы, малые, тоже пошли в посадку, куда собирались наши старшие со «Строителя», чтобы в очередной раз схлестнуться без повода со старшими с «Комсомольца»?
У меня был велик, «Аист», ну, вы помните, такой, с маленькими колесами и выгнутым рулем, и я уже привычно снял с него цепь… цепку. Никто, черт побери, не называл цепку — «цепь». Цепка была грязная, руки были грязные, штаны были грязные, и я боялся, что вечером мама меня прибьет. Как после прошлого раза. Мы шли в посадку, посаженную моим дедом, человек пятьдесят, если не больше, и я так боялся, и все надеялся, что эти, с «Комсомольца», не придут. Но они пришли, и я кого-то неумело огрел этой цепью, а в ответ мне разбили губу. И еще я упал, и правый локоть как-то подвернулся… и долго потом болел. Мы не победили и не проиграли — эти свалки в шахтерских городках никогда не имели результатов, и не должны были, это было больно, страшно, иногда весело, зло, а я… я не знал, что можно жить по-другому.
Оно наше вот это вот все по-любому разделилось на «до» и «после».
Нет, не так. «До» было, а вот «после»… это еще рано. Война ж не закончилась. Она даже не остановилась, как бы нам ни вливали в уши про «почему не наступают?», и я клянусь — у меня кровь брызжет из глаз каждый раз, когда я вижу что-то типа «это не война, а вялая перестрелка посадок».
Через двадцать пять лет — в такой же посадке, которую посадил мой дед, и это уже не было «до», это было «во время», и кто знает, сколько лет нам всем осталось до «после»?
Через двадцать пять лет — и эти свалки в шахтерских городах стали называться «ато», и это так странно, больно, страшно, зло и иногда — весело.
Через двадцать пять лет — и я снова упал в посадке, и, возможно, это спасло мне жизнь, и правый локоть подвернулся и болит до сих пор, уже полгода, сука, пол-долбаных-года, что же это за херня, деда, и уже два года, как мы деремся в посадках, и никто не знает, как долго еще этому длиться, и я не знаю, деда, я ни черта не знаю, я только пытался вовремя бить цепкой, заряжать гранатомет и не потерять людей, и знаешь, деда, как же хорошо, что ты не дожил до всего этого дерьма, что ты остался «до», а мы — тут, и мой сын растет «во время», и я не знаю, придется ли ему еще через двадцать пять лет заряжать пулеметы в этой твоей посадке, не знаю, настанет ли хоть когда-нибудь, хоть когда-нибудь, сука, это долбаное «после».
Сон
— Чуєш…
— Шо?
— Та нічо. Нє тупі, мля, поміняй батарєйку в моторолі.
— А ти взяв?..
— Тю. Я думав, ти взяв.
— Йооопт…
Трое в наряде тихо подмерзают. Великое прозрачное и ледяное ничто, ну, то самое, за краем цивилизованного мира, тихо и беззвучно выдыхает после очередного дня.
Тут удивительно тихо. После города — здесь тугое безмолвие, размешиваемое дымом дешевых сигарет, лузганьем семечек и жужжанием включаемого раз-в-десять-минут тепляка.
— Шо там?
— Та ні хєра. Діма. Дімааа!
— А? — задумавшийся третий тяжело поворачивается.
— Шо ти там завтикав? Аккум брав?
— На теплік?
— На моторилу.
— Нє.
— Мля.
Их трое в наряде, и это необычно… но вот так повелось — втроем, а потом все как-то привыкли. Службу несут, не шлангуют, на посту не вживают. Так и не скажешь, что мобилизованные. Чи мобилизированные. Чи — какая разница?
— Вітя, ти новості слухав? — Комотделения сегодня явно тянет поговорить.
— Та да.
— Шо там?
— Та нічо хорошего. Я хєр його знає, такой фігньой страдають, вродє в странє войни нема.
— Ну.
— Завтра, кстаті, в мєхана днюха.
— Це з якой бехі?
— З другой.
— Най ротний везе в магаз чи на ринок.
— Сємак возьми и «блека» дві пляхі. Нє, три.
— Ага.
Молчание долгое, тягучее и почти сладкое, как отблеск звезд в слезящихся глазах. Непонятно — мир или бесконечно огромен, в мириадах галактик и черных дыр, или неизмеримо мал, сжавшись до тех несчастных метров, которые можно различить в вечном сумраке.
— Дімааа…
— Та шо тєбє?
— Чуєш… Тєбє нє впадлу…
— Не зайобуй.
— Дім, я старший еспешкі, я і пріказать могу.
— Жене своїй приказуй. Не піду я за аккумом. Хай Вітя йде. — Дима поводит покатыми плечами и переступает толстыми ногами. Хоооолодно.