— И командир убегает вперед, шо бешеный сайгак, бросив особовый склад…
— Тебя полчаса треба было ждать? Не перебивай. Итак, мы с Лундгреном падаем в траншею и разговариваем с Президентом. Президент уже валит по сепарам, а наш секрет, у которого — что?
— Закончились патроны… — уныло проворчал Хьюстон.
— … закончились патроны, потому что кто-то с дурной башки высандалил пять магазинов хрен знает куда… наш секрет отходит в сторону правого фланга «Горы». А на левый фланг Серега посылает жемчужину нашей мобилизированной коллекции — знаменитого на всю Новогригоровку аватара и придурка Витю Волоса с позывным «Уильям Уоллес», на всякий случай, бо больше некому.
— Шо-то ты затянул диспозицию. Иии?
Мы сворачиваем с дороги в чахлую посадку, пробираясь по узкой тропинке между деревьями. Я прижимаю к груди грязный ночник и цепляюсь автоматом за ветки.
— И шо? И тут наш матерый воин Мартин, ни черта не разобравшись, проеб@вшись на марше, прыгает на поле и несется в рукопашную на всю сепарскую «дэ-эр-гэ». По пути чуть доблестно не погибнув от рук упомянутого выше Уильяма Уоллеса.
— Фууу, дебил, до сих пор страшно.
— Отож. И вот теперь замри на мгновенье, — ротный действительно останавливается у входа в наш блиндаж и поворачивается ко мне: — И представь, как я сейчас доложу это замкомбату. Как? Шо я ему скажу?
— То же, шо все всегда говорят. «Помітили людей, відкрили вогонь, щоб відігнати, вони відкрили вогонь у відповідь та відійшли, особовий склад, зброя і техніка в порядку, втрати майна уточнюються».
— Мда… — Вася закуривает, и огонек быстро освещает его лицо под надвинутой каской. — И шо скажешь?
— Не знаю…
— Отож.
— Хотя нет, знаю. Понимаешь… не знаю, как сказать. Как будто я тут этот месяц… с ума сходил. Не понимал, зачем это все, к чему я тут? Нафига? А сейчас…
— Раздуплился?
— Это как смесь какая-то. Наркота, чи шо. Коктейль из земли, пальбы, дыма, ветра и страха. И, ну я не знаю почему, — удовольствия. Я ж в человека попал. В живого.
— Може, и попал… утром посмотрим. Поэтичный ты наш.
— Я… Вася, я живой сейчас. Понимаешь? Я там на поле думал — все, пизд@ тебе, сейчас он тебя свалит — и шо я Ксюхе скажу? Недоглядел? Недобежал, в ночнике запутался? А получилось — вроде я его свалил, и он там валяется, желтый уже, а я тут с тобой трындю и отлить хочу. И кофе. И пожрать. И потрахаться. И поспать. Тупые, животные желания, но получается, что я — живой.
— Живой… — пробует Вася слово на вкус. — Живой… Эх.
— Жалко, что нас скоро выводят. И вряд ли еще такое случится… такое вот, как сегодня, да?
Из блиндажа выныривает Лис.
— Идите пожрать, я вже два раза грел. И тебя Змея по рации хочет.
— Идем, идем. Ща, докурим…
Нас выведут через восемь месяцев, и я не просто попробую — я привыкну ко вкусу этого коктейля, и потом я буду дико по нему скучать, стараться забыть, все равно помнить и искренне любить. А пока… а пока мне — тридцать пять, и я наконец-то знаю, зачем и почему мы здесь — на этой странной войне.
Жрать охота…
Людина війни 2:
Гранатометчик
Эрпэгэшник — то безумна людина, я вам доповідаю.
Не, главное — логика не… это самое… непрозрачная. Непонятно, короче. Вот стрілець — уцопал свой один АК за цівку и потопал. Снайпер тоже: одна посада — одно ружжо. Даже пулеметчик, со своей свинцовой оглоблей… но ведь с одной! А у гранатометчика — и калаш, и труба лаунчера, и вот этот вот подсумок тяжеленный для морковок. Один человек — а оружия два.
Мысль сия глубокая обычно подвергает эрпэгэшника в глубокие и печальные раздумья, и череда смутных безумных мыслей, неуклюже лавируя между «две зброи легче потерять, чем одну» и «надо по дрова сходить, буржуйка згасає», неизбежно приходит к «мля, так еще и прицел ПГО-7 в военник записали!» Печален лик гранатометчика, скучен и даже несчастен.
Ровно до выстрела.
У него всегда все скручено, и выстрелы торчат из рюкзака, как пеньки акаций в донбасской посадке после зимовки-на-ВОПе. У него пго-шка сведена по вот этой вот безумной мишени из двух кругов, нарисованной ночью фломастером на обороте карты. Он стреляет… и граната со вставкой под взрывателем, улетает, распушая хвост дыма в падающую атошную весну, и такой вот бах! — и все такие «ни хера себе!», и коммандер такой «общий залп!»
И три лаунчера выплевывают куски металла четко с запада на восток, три гранаты по пологой траектории взвиваются в пропитанный радиоэфиром грязный воздух. Эрпэгэшник безумен, и труба его — свирель древнего жестокого бога, решающего чью-то жизнь «у визначений ділянці на визначену відстань».