Дед умер в восемьдесят пятом. На фотке у бабушки на комоде он улыбался в форме и с теми же медалями, и смотрел вбок куда-то. И на нашей улице почти в каждой хате стояла такая фотка — женщины Большой Войны пережили своих мужей. И даже на секунду мой дед не мог представить, что его мелкий чернявый внук вырастет и через тридцать лет будет стоять на его терриконе. В военной форме. И смотреть куда-то.
Только сигареты теперь с фильтром.
— Завис? — толкает меня Вася.
— Есть чутка, — я машу головой, развеивая непонятно как нахлынувшие детские воспоминания. — Чуеш… Посадку пилить тре, хочу, чтоб Дизель таки по-быстрому съехал.
— Не гони. — Ротный с сомнением осматривает приткнувшийся к откосу «Урал». — Не торопись. Наморщат сепары нам «Урала» вместе с Дизелем. Нехай утром едет. За день напиляют, по ночи подымем.
— Опаздываем. Треба все-таки быстрее.
— Быстрей ПТУРа не получится. Не гони, Мартин, лишнее это.
— Я завтра на РАО. И Механ заставляет в Ваху геники везти.
— Ремонт?
— Угу.
— Ну, едь. На бусике, гыгы…
— Я не такой отбитый, як ты — на остатках бусика ездить. «Лендика» возьму.
— Нихера. «Ленд» нехай остается, вали на Механа «Урале». С Механом, шо характерно.
— Ахереть! — Я поворачиваюсь к Васе и делаю удивленное лицо. — Ты бы хоть людей пожалел! Наш Механ, да на «Урале», да в мирном городе Волновегасе… Самому не страшно?
— Страшно, — признает Вася и усмехается. — Очень. Но шо делать? Война…
— Тогда не поеду, фиг с ними, с генераторами. И с РАО тоже. Я и так Механа боюсь, а многотонная бестия без двух передач — на улицах… Прикольно мы возле АТБ парковаться будем.
— Остальные ездят, и ничо.
— Такого Механа, как у нас, нет ни у кого! — гордо восклицаю я и поднимаю палец вверх. — Он у нас один такой… уникальный.
— Палец спрячь, сепар попадет.
Я опускаю руку, и мы смеемся. Сзади опять ругаются Мастер и Ваханыч — Мастеру понравилось взрывать, и он предлагает рыть блиндажи путем использования нашего запаса тротила. Ваханыч сопротивляется, но как-то вяло. От бани раздается бас Феди и язвительный хохот Президента. Заводится бензопила — Лом режет кривые мокрые жердины на дрова. Кто-то кашляет.
— Кстати. Новенькие предлагают в А. смотаться, у них там баран.
— Еба… Когда?
— Та сейчас.
— А, ну и валите, — легко соглашается ротный. — Хоть отдохну без вас. Посплю, чи шо. Чи полетаю пойду, може, таки выпасу «зушку»… Тока это. Без подій. И пепси привези. И сигарет.
— … и женщин, — заканчиваю я. — Туда-обратно — часа два, и там еще кровавое дело по убийству барана.
— Давай-давай, скотоложец, — отворачивается командир. — Сигареты не забудь.
— Скотоложец — это не о том!
— Ничо, ничо, еще не вечер…
Вечер
А. — это унылый населенный пункт унылого угла Донецкой области. На окраине А. стоит АТП, перед ним — шлагбаум, на котором от уныния пытается повеситься вояка. Наш «лендик» — белый… ну ладно — грязно-белый, немножко похожий на понтовые джипы ОБСЕ, и поэтому при виде него солдат тяжко поднимается с наваленных шин и лениво подходит к шлагбауму, перегораживающему поле. Поднимает руку, вынуждая остановиться. Маленький Андреич приоткрывает пассажирскую дверку, набирает воздуху в грудь и выдает пароль. Пароль состоит из такого количество нецензурных слов, эпитетов, сравнений, метафор и обобщений, что я зависаю примерно на фразе «…і якщо ти… …коли бачиш… …. ….то воно стоїть і не пізнає… коли стояти не буде…». Вояка тут же поднимает шлагбаум, я втыкаю вместо второй четвертую, «лендик» скрежещет, но едет.
Ворот в АТП нет, есть царство заброшенного бетона и серых шиферных крыш, непонятные боксы, закутки и почему-то — копна прошлогодней травы. Андреич чуть ли не на ходу выпрыгивает и бежит к кому-то здороваться, я останавливаю машину прямо посреди двора, открываю дверь и восхищенно замираю.
Семнадцать танков. Вот они, красавцы, — и будь проклят тот, кто скажет, что танк некрасив. Застывшие громады с поднятыми стволами ровно-ровно, по линеечке, стоят под хлипкой крышей, и кажется — это секундная заминка, что вот через секунду взревут моторы, и зверюги, непременно качнувшись, рванут на волю, сквозь забор куда-то на восток — ломать, крушить, стрелять, реветь.
Зверюги молчат. Зверюги стоят, и мне с трудом удается отвести взгляд. К машине подходит молодой хлопец в непременной зеленой курточке-утеплителе и с телефоном в руке. Я вываливаюсь из «лендика» и тут же наступаю на какую-то ржавую банку.