— Шо? Шо было, то и сказал.
— Мартин! — воодушевленно говорит Вася, протискивается мимо меня и ставит АКС в стойку. — Не раздевайся! Мы идем на охоту!
— Мля! — я втыкаю аккум, и рация радостно пищит. — Мля!
Безнадежно испорченное утро
По Африке, по Африке. Мы идем по Африке. Пыль-пыль-пыль-пыль от шагающих сапог. Отдыха нет на войне. От командира. Которому попала в голову охота.
— Васяаааа… — тяну я, едва поспевая за шагающим коммандером. — Ты ж директор СТО. Откуда це в тебе?
— Зов предков.
Вася, необычно бодрый и до противного веселый, шагает по дороге. В глаза нам бьет встающее солнце, и в огненном ореоле кажется, что коммандер светится. Преподобный ротный.
— Блин. Мне еще в батальон ехать. И в Ваху.
— Успеешь.
— Ружжо хоть зарядил?
— Не ссы, все учтено могучим ураганом.
— Патрон хоть с пулей?
— Откуда я знаю?
— Вася… — Я догоняю его и смотрю в глаза: — Ты хоть примерно соображаешь, как охотиться на кабана?
— Ніт, — гордо отвечает Вася. — Вот и узнаем.
— Сукааааа… Ты понимаешь, шо твоя дробь в хер знает каком патроне его не возьмет?
— А автомат тогда тебе зачем?
— А чего ты сам автомат не взял?
— Фи! Окстись, дитя города! Это неспортивно!
— Нам п@зда, — печально говорю я. — Надо хоть с «Альфой» поговорить, шоб из «дашки» поддержали, когда нас кабан рвать будет.
— Не ссы, военный. — Васю переубедить невозможно. — Кабан нам не треба. Нам треба свиненок. Нэжний-нэжний.
— Вася… А может, ну его, а? Я кофе сварю… Варву потрусим, у него еще сыр, може, есть…
— Вот порося завалим — тогда и кофе.
Вася сосредоточенно шагает, держа на сгибе локтя самое страшное, идиотское и кошмарное на всем белом свете ружье.
Эту ружбайку я увидел еще под Старогнатовкой и икал после этого пару часов. История ее попадания во вторую роту была покрыта тем же мраком, как и наличие катушки связистского провода, и бочек с ПММ, и еще многих ништяков, и непреложным было только одно — ружжо передавалось от ротного к ротному. Это была курковая одностволка двадцатого калибра, при попытке переломить ее распадающаяся на две части, слабо связанные ремнем от АК. Причем части были от разных ружей, и при каждом выстреле я ждал, что ее разорвет на запчасти, а вместе с ней — и голову ротного. Более идиотского, занедбаного и опасного ружья я никогда не встречал ни до, ни после. Даже «копаные» после войны трехлинейки выглядели более ухоженными и приспособленными к стрельбе, чем это одоробло.
Само собой — Вася его обожал. Он чистил ружье чуть ли не чаще, чем обвешанный тактикульными приблудами автомат, смотрел в ствол и улыбался, и ствол щербато улыбался ему в ответ. Ложе, когда-то коричневое, в основном, состояло из трещин. Я угрожал выкинуть его к чертовой матери, пока оно не рассыпалось в труху от старости, и ротный сатанел, грозил мне увечьями, смертью или самым страшным — переводом в РМТЗ. Я не знаю, где он мутил на нее патроны, но этот скрежещущий «бабах» раздавался на наших позициях с завидной регулярностью. Мастер предлагал «отактикулить» его и, не меняя концепции общего безумия, прикрутить на нее изолентой в виде оптического прицела половинку бинокля. Тут сопротивлялся уже я, зауважуя, шо два волонтерских бинокля «Юкон» у нас на вес золота, а штатные Б8-30 в количестве трех единиц намертво записаны в «форму-двадцать-шесть». Мастер пожимал плечами и предлагал просто утопить ружье в сортире. Я был за, полроты было за, сама судьба была за — но Вася был против.
Дорога на восток обрывалась карьером, глубоким, безумно красивым и пустым. Тут, на краю, до недавнего времени стоял наш «спостережник» «Кишлак», но сепары настолько прибили эту точку, что пришлось его убрать. Слева от нас на краю этого же карьера и выше, на своем терриконе, стояла позиция «Кандагар» шестой роты семьдесят второй бригады. Два наших «СП» в данный момент, невзирая на бойовий наказ спостерігати за ворогом, пялились в свои бинокли на нас и наверняка ржали. Я прямо чувствовал их ехидные взгляды.
Вася подходит к краю террикона и буцает камень. Камень летит вниз, согласно законам физики, и Вася, всупереч всем остальным законам природы, наклоняется и начинает что-то рассматривать.
— Шо, Кирпич тушенку забув на «Кишлаку»? — спрашиваю я и тяну из кармана сигареты.
— Не, — говорит ротный. — Я следы ищу.
— Чьи?
— Та кабанов же ж, — и Вася ломится в кусты.
Приходится идти за ним.
— Смотри не вляпайся в следы жизнедеятельности «Кишлака». Оттирать на улице будешь, в кунг не пущу.