Вова молча подымается, потом обратно садится. Жаркий липкий воздух окутывает нас, и я очень хочу выскочить наружу и хотя бы продышаться. Фууу, упрел весь.
— Вова, чего вы так топите, як в последний раз? — спрашиваю я от нечего делать.
— А? — подымает голову Вова. — А… та она меньше не умеет. Или кочегарить на все деньги, или не греет ни хрена.
— А дрова где берете? А хотя нет, не отвечай. Не хочу разочароваться в нашем зампотыле окончательно.
— Отож…
— Слушай, шо со сверкой будем делать?
— Эх… — Вова встает. — Слушай. Давай не сегодня, а? У меня еще с инвентаризации «бока» пооставались, гребу сам, Саню моего на ТПУ семь-два вызвали, обучать чему-то. Тупо не успеваю.
— Шо предлагаешь?
— Смотри. Автыки твои, числом… — Вова наклоняется к амбарной книге, — … семнадцать штук…
— Вова, какие нахер семнадцать? Тридцать пять автоматов, я тебе тридцать шестой привез…
— … та не перебивай ты! Семнадцать АК, одиннадцать АКС и семь АКМС. Так? Так. А ты гундишь… Короче. Я их сам найду в нашем упорядоченном кошмаре и сверюсь. И номер твой посмотрю. И если шо лишнее будет, отложу. Тока не сегодня, хорошо?
— Ну… Ну, мля, Вова, мы с этим тянем уже четыре месяца. Меня комбат имеет на кожной нараде в неудобной позе. А потом Николаич, зампотех, добавляет еще палочку в коридоре. Я тут пытаюсь всем объяснить, шо вторая рота — нормальные люди и шо наши рапорты на ПММ тре подписывать не глядя… А мне тыкают, шо я не могу зброю по-человечески сдать. Ну, блин.
— Давай через три дня.
— Два. И я сюда не поеду, я вже задолбался ездить, честно.
— Ну, все ездят…
— Ну, все ездят со Старогнатовки, а мне с Новотроицкого — не ближний свет.
— На телефоне.
— Хорошо. Шо с левым автыком?
— Не знаю. У меня не бьется никак, решай с Николаичем. Мне брать его сюда смысла нема — приедет проверка с сектора и возьмет меня за жопу.
— А я вожу в машине лишний автомат — меня не возьмут за жопу? Шо мне его, в ставок выкинуть?
— Вези зампотеху.
— Мля. Ладно… Есть «бэ-тридцать-два?»
— Мммм… — чешет голову РАВист. — Есть, в принципе, немножко. Но там Алмаз на них прицелился. А скока надо?
— Двадцать ящиков.
— Скокааааа? Охренел? Де я тебе их возьму, рожу, чи шо?
Хороший РАВист важнее хорошего зампотыла. Бо хавку можно купить, форму — тоже, да и вообще, всё можно решить, кроме зброи и бэка. Хороший РАВист — он как племенная корова, потому что чаще всего слышит слово «роди». Роди мне шесть ящиков ВОГов. Роди живые стволы на «зушку», да и «зушку» тоже роди. Роди нормальные осколочные ОГ-9. И хоть через кесарево, но вывали хоть пяток М-113, которые не только вылетят с пусковой, но еще и долетят. А может, еще и попадут. И никого не волнует, где и как РАВист должен зачать, выносить и произвести на свет десять ящиков Б-32.
— Вот странное дело, — говорю я, поднимаясь. — Вот тебе все говорят «роди», «роди»… Так ты мальчик или девочка?
— Пошути мне еще, пошути… — бурчит Вова, выбираясь из-за шаткого складного стола. Стол скрипит, но не падает. — Пять ящиков дам. Во вторник на нараде подпишешь рапорт у комбата и мне сразу отдашь.
— А ты мне накладную?
— Я туда бланки возьму. Ты грузишь?
— Та я, я… Механ наш все равно потерялся на просторах РМТЗ…
Хороший РАВист — тяжелый РАВист. Хороший РАВист не строит тебе бюрократию, бо прекрасно знает, кто херней страдает, а кому реально надо. Хороший РАВист тяжело расстается с подкожными запасами, зато у него они всегда есть. Хороший РАВист — это подарок судьбы.
— Вова, а «стечкин» есть?
— Мартин, иди нахер.
Вечер
… Удивительно, но генераторы у нас взяли на ремонт. И даже задатка не выцыганили. Худой похмельный мужик тока выпросил «бульку» бензина «на пробувать», предусмотрительно захваченную Механом, и молча принял ящик тушенки «Наш горщик» в благодарность. Мы тихонько уехали, чтобы не спугнуть, и Механ, кажется, невероятно удивился, когда я без разговоров свернул к АТБ.
В АТБ мы ездили, потому что во всех остальных магазинах бухло можно было купить без проблем, а в АТБ — нет. С бухлом вообще бороться было тяжко, точнее, даже не с бухлом, а с аватаркой. Бо от цивилизованного «вживання» до «в хлам»… очень легко пройти эти несколько шагов в несколько рюмок, и далеко не все могли вовремя остановиться. С другой стороны… человек выпивал всю свою сознательную жизнь.