Комбриг: Понятно. Учбові стрільби… так. Командир артдивизиона?
Комдив (всхрапывает, открывает глаза, очумело вертит головой, встает): Доповідаю. Комплектність дивізіону — сорок п’ять відсотків, дві машини не боєготові, основна потреба — стволи та ПММ, але наш гсмщик, скотина, я ж вам доповідав…
Комбриг: Короче! Ты или нет?
Комдив: Нет.
Комбриг: Понятно… таааак… командир реактивщиков?
Комбатр: Я за него! Это не мы. Нам нельзя. Но если можно, вы только скажите…
Комбриг: Ладно, ладно. Не торопись, будет и у тебя возможность. Кто остался? Командир танкового батальона?
Комбат (хмуро): Без подій.
Комбриг: Хм. Ты работал?
Комбат: Все танки стоят в А., ОБСЕ проверяет.
Комбриг: Слушай. Колонну уработали хорошо. Дело пахнет орденом. Я спрашиваю, это ты?
Комбат (про себя): Орденом… орден — это замечательно. Хотя… Орден дадут или нет — неизвестно. А звиздюлей можно прямо сейчас отхватить. (решительно) Нет. Не я.
Эта история не имеет ничего общего с реальностью и никогда не происходила в середине апреля шестнадцатого года в Волновахском районе Донецкой области.
Раннее утро
Я подпеваю AC/DC, которые звучат из единственного работающего динамика «лендика», и листаю свои бумажки. Ведомости разложены на заднем сиденье, на коленках, и даже Президент, одетый в почти чистую застиранную горку, опасливо держит папку с накладными по вещевке и по своему обыкновению бурчит. Печка работает на полную, но из щелей военного «корча» нещадно задувает непрогревшийся апрельский воздух. Эх, хорошо, когда «зеленка» еще не поднялась… Но трава вже лезет, лезет. Далеко видно… Но и нас — тоже.
У меня отличное настроение, как бывает только утром. Я — жаворонок, и за это меня ненавидят все присутствующие в этой машине — и сонный Президент, и зевающий недовольный коммандер, и даже Ляшко, в черной куртке восседающий на переднем сиденье. Хотя Ляшко вообще должно быть пофигу — Ляшко едет в «военный отгул».
С отпусками в армии как-то сразу не сложилось. Тридцать дней на год, вне зависимости — херачишься ты с сепарами на опорнике, принимаешь на ТПУ фуру с сардинами или сидишь за столом в военкомате. Тридцать дней, а дальше — по выслуге, которой ни у кого из нас нет. А месяц — это очень мало. Это два раза по две недели минус дорога, и появляться дома раз в четыре (при удаче!) месяца — это… ну, не знаю. Раньше я как-то меньше ценил время с семьей. А теперь вот жалею, только толку с моей жалости — ноль. Раньше надо было жалеть.
Для того чтобы мозг не съехал на жопе в окоп окончательно, практикуются «отгулы». От двух до пяти дней, никого не ставя в известность, нормальные, адекватные вояки отпускаются командиром роты «передохнуть». «По гражданке», с паспортом и с наказом «не залетать». И каждый знает, что если он залетит, то следующий тупо не поедет. Да, людей очень мало, наряды тянутся уже в «три-через-шесть», но возможность побыть дома или хотя бы просто увидеть жену — это бесценно. Иногда мы не можем отпустить даже на пять дней, и тогда жены приезжают в Волноваху, снимают номер в гостинице на пару дней и встречают своих благоверных «возле паровоза».
Мы возили своих на машине.
Ветер бьет в окна, качающийся «лендровер-дискавери» вываливается из посадки на поле и, завывая на грунтовке, пылит к околице Новотроицкого. Тут по полю-то — всего километр и можно объехать по щебенке, но там мины, а тут мы сами дорогу накатали. Срезали, так сказать, в стиле ЗСУ — быстрее ехать, зато в виду сепарского опорника. Уважаемые пассажиры, посмотрите, пожалуйста, налево. Перед вами — опорный пункт «дэ-эн-эр» под нашим названием «Амонсклады», хотя в их документах он проходит как «Аммонал». Опорник населен преимущественно местными жителями, причем как с Докучаевска, так и с Новотроицкого, обустроен очень толковой линией окопов и капониров, и до нашего появления здесь туземцы лениво жили в двух зданиях силикатного кирпича, одно из которых было двухэтажным.
Потом, в декабре пятнадцатого, «семьдесятдвойка» решила подсократить «серую зону», опять же в стиле ЗСУ, и заняла «Эверест». Пару недель пехота первого батальона там позарывалась в землю, а потом выставила зброю, мощно покурила и бо́льшее здание подравняло этажностью к меньшему. Сепары обиделись и переселились в одноэтажку, а в отместку решили отравнять «Эверест». «Эверест», тогда еще богатый на людей, не согласился.