– Может, уйдем. Сейчас самое время. Никто даже и не заметит. Мама Моцарта тебя видела, порадовалась. Ты свободна от обязательств, – сделал муж очередную попытку избежать присутствия на концерте.
Не обращая внимания на высказывание, Настя направилась к дверям зала.
– Если мамаша на всю катушку чокнутая, представь, какой у нее сын, да еще выросший среди всего этого, – он обвел вокруг себя рукой.
Настя остановилась и сердито посмотрела на него.
– Нестор! Он ребенок. Талантливый мальчик. Какая разница, где он вырос? Да и какой он, тоже не важно. Важно, какую музыку он пишет. Хватит уже. Поезжай. Давай, иди, я тебя не держу.
– Ага, щас! И оставлю тебя с этими психами?
– Нестор!
Нестор пожал плечами. Очередная попытка улизнуть с мероприятия потерпела неудачу, но попробовать стоило. Взяв Настю за руку, он повел жену-меломанку к дверям «концертного» зала.
Настя, приоткрыв рот, оглядывалась по сторонам. «Концертный» зал был великолепен. Он чем-то походил на зал какого-нибудь восточного дворца. Та же роскошь и изысканность. Широкие сводчатые окна от пола до потолка, переплетенные тонкой позолоченной решеткой. Откосы расписаны изящнейшим золотым орнаментом. Из окон виден великолепный парк. Стены зала, покрытые штукатуркой с замысловатыми узорами с легкой позолотой. Высоченный куполообразный потолок, со струящейся по периметру мягкой подсветкой, и выложенный мраморными плитками пол – все белоснежное, с вкраплениями золота и насыщенного синего, оттенка ультрамарин. Расставленные в несколько рядов белые стулья, с золотисто-бежевой обивкой из парчи, были явно ручной работы каких-нибудь итальянских мастеров девятнадцатого, начала двадцатого столетия. В дальнем конце зала стоял белоснежный рояль. За роялем, чуть ли не во всю стену висел плакат, выполненный в том же стиле, что и программки. На белом фоне большими золотыми буквами шла надпись «Аркадий Леонардович Пирогов. Сюита №8».
– Сюита это долго? – спросил Нестор, развалившись на стуле и вытянув перед собой ноги.
– Нестор! – Настя покосилась на мужа и не без злорадства сказала – Это музыкальное произведение, состоящее из нескольких больших частей, обычно контрастирующих друг с другом.
– Прекрасно. А то я волновался, что все слишком быстро закончится, и не успею насладиться.
В зал торопливо влетела Фаина в сопровождении своего маленького бесцветного брата. Плюхнувшись на один из стульев в первом ряду, мать дарования, осилившего уже, как минимум, восемь крупных произведений, замерла в ожидании, держа наготове, в приподнятой руке, платок, как будто собиралась вот-вот начать им махать в знак приветствия своему гениальному чаду.
Гости расселись. Стихли звуки передвигаемых стульев, шелеста одежды, шарканья ног и цоканья каблуков. Все застыли в торжественном ожидании. Свет медленно начал угасать. Зал погрузился в полумрак, только место вокруг белого рояля осталось ярко освещенным.
Двери распахнулись, и в зал стремительно вошел крупный грузный мужчина с мясистым недовольным лицом в белоснежном смокинге. Большую голову венчала густая грива длинных прямых волос, напоминающих и цветом, и видом солому и доходивших почти до плеч.
Настя решила, что это, наверное, учитель музыки маленького исполнителя или гувернер, который будет находиться рядом с воспитанником во время исполнения. Чтобы поддержать и проследить, за тем, чтобы все было хорошо, и мальчик не слишком нервничал. Проникшись общей торжественностью, Настя, затаив дыхание, смотрела на дверь. Ожидая, что вот, сейчас, послышится топот детских ножек и в зал вбежит хрупкое эфемерное создание с золотистыми кудряшками, просветленным лицом гения и глазами, горящими внутренним светом, по-детски чистыми и наивными и в тоже время знающими о тайнах бытия и мироздания намного больше, чем большинство присутствующих здесь взрослых. Маленький Моцарт. Настя даже почувствовала волнение, трепет. Сейчас она станет свидетельницей, своего рода, уникального события…
Топота ножек не последовало. Грузный господин слегка поклонился собравшимся все с таким же недовольным, надменным выражением и подошел к роялю.
– Мальчик, – злорадно ухмыльнулся Нестор, толкнув Настю локтем. Она замерла, чувствуя себя обманутой. Испытывая досаду и даже что-то вроде глупой, в общем-то, совершенно безосновательной обиды – где нафантазированный ею же самой, златокудрый ребенок с сияющими глазами? Маленькое чудо. Юное создание, наделенное редким даром.
Очевидно, неопределенность возраста Фаины была слишком неопределенной. Ее мальчику было уже явно тридцать-тридцать пять. Вполне зрелый сочинитель, откинул назад фалды смокинга и уселся за инструмент. Подняв высоко вверх пухлые руки с толстыми пальцами, он пару минут шевелил ими в воздухе, разминая перед игрой.