Риннон искоса глянула на необъятный живот:
– Даже если богини-Матери помогут тебе, что ты скажешь Ангусу?
– Я найду нужные слова, – простонала Кинния, – найду.
В дверь постучали. Старуха испуганно уставилась на Риннон, но та не повела и бровью. Задернула полог над кроватью и приоткрыла толстую дубовую створу с золоченой каймой. В образовавшуюся щель тут же просунулось два длинных носа – служанки будто через воздух пытались уловить суть происходящего.
– Принесли? – сухо уточнила Риннон.
– Да, госпожа.
– Давайте сюда, – мать будущей королевы оттеснила любопытных девиц в темноту коридора и, вернувшись с двумя тяжелыми кувшинами, затворила дверь.
Вода, журча, полилась в огромный котел над очагом. Риннон вымыла руки и одернула полог:
– Раздвинь ноги, я посмотрю, близок ли час.
Пережив еще одну мучительную схватку, Кинния выполнила указание.
– Но… ты… – Риннон вдруг осипла, – девственна?
– Да, – измученное лицо озарила нежная улыбка. – Я же говорю, это чудо.
Риннон схватилась за голову. Старуха, подавившись молитвой, закашлялась.
Мать вождя вернулась к окну.
Так не бывает! Это неправильно! Возможно, старая рабыня права и причина страшной зимы вовсе не в неповиновении алого клана, вернее их предводителя Торка, который вместо того, чтобы признать своим королем Ангуса, собирает войско. Возможно, дело в этой странной беременности. Неужели сами боги ополчились на велгов?
Двенадцать дней и ночей теперь уже почти потухший очаг, словно дракон, полыхал жаром, исправно удерживая лютый холод за пределами спальни. И все равно Риннон слышала, как свирепеет зима, как вгрызается она ледяными зубами в древний камень, пытаясь пробиться внутрь, как трется колючими ветрами о стены, словно исполинский медведь чешет спину о дерево. К счастью, дикая вьюга, наконец, стихла, оставив после себя укутанный снегом город и трескучий мороз.
Взгляд продолжал метаться по белоснежному одеялу, которое искрилось даже в лунном свете. Здешние земли не знали подобной зимы. Друиды не сохранили историй о том, чтобы на плодородные долины велгов, богатые медом и плодами, хлебом и рыбой, теплом и светом, когда-либо в течение дюжины суток без устали сыпалось небесное серебро. Да и сама Риннон не могла припомнить ничего подобного, хотя память позволяла заглянуть в прошлое, ни много, ни мало, на четыре с половиной десятка лет.
– Не волнуйся, мама, я все придумала. Когда ребенок родится…
– Это не ребенок… – замотала головой Риннон.
– Не смей так говорить! – Кинния чуть приподнялась. Следы мук скрылись за величавостью королевских черт – ничто не способно вытравить кровь великих вождей. Истинная правительница, правительница велгов, что с молоком матери впитала упрямство и гордость, которые перестанут бурлить в жилах, лишь когда те истлеют.
Мать и дочь сошлись в поединке взглядов.
Через мгновение Риннон склонила голову:
– Как пожелает будущая королева.
Этикет воскрес. Старуха продолжила растирать траву, в почтении свесив голову на плоскую грудь.
– Я точно знаю, что ребенок появится на свет, лишь только дневное светило выглянет из-за гор…
Киннию снова ломало, разрывало изнутри. Риннон поила зельем. Рабыня бубнила молитвы.
– Она не сможет воспитывать его, – подытожила Риннон, старательно отводя глаза, когда очередная схватка отступила – и роженица после минутного забытья пришла в себя.
– Я знаю, знаю это лучше кого бы то ни было… Ты отнесешь дитя в Горы. Там оно будет в безопасности, – сказала будущая королева.
– А как поступит будущая королева дальше?
– Наймешь женщину, которая станет о нем заботиться.
Повисла тишина. Какое-то время Риннон хмуро вглядывалась в лицо дочери, а потом вдруг развернулась к старухе:
– Кали нож!
– А друид?
– Пред тобой филида2. Филида-оллам3! Кали!
Старуха с проворностью юной девы вскочила с лавки и бросилась к огню. Риннон сняла с пояса пузырек и вылила его содержимое в ступку с растертыми травами:
– Съешь это.
– Нет, мама… – прошептала Кинния.
– По крайней мере, ты останешься девственна, – филида уже чертила на животе дугу. – А шрам… Придумаем что-нибудь…
***
Лишь только первый солнечный луч лизнул пики Священных гор, Северную башню заполнил крик ребенка и тут же слился с птичьим гомоном, не вызвав у здешних обитателей ни одного подозрения. Словно в благодарность матери на терпеливость ко всем мучениям, дитя вышло аккуратно.