Мин не мог поверить своим ушам. Он хмурился, вслушиваясь в еле слышные слова Джин. Могло ли быть такое, что все происходящее – галлюцинация? Могла ли Джин быть наваждением? И почему именно она?
– Но и дракон появляется только по ночам, если дождешься.
И наступила тишина. Джин все смотрела стеклянными от слез глазами, что непроизвольно стекали тихими ручейками. Она впитывала их в зеленый кардиган, растирая кожу до легких покраснений. А Мин не знал, как поступить. С одной стороны, его мучил тот факт, что Джин была автором письма. С другой стороны, его мучил другой факт: она была запредельно странной. Мин не знал, как реагировать. Мин не знал, что думать.
Но выдал следующее:
– Я проведу тебя до дома, пошли.
Дуб остался без его объятий. Он подцепил здоровой рукой рюкзак Джин и поднял его с травяного покрова. Хотелось как-то облегчить страдания этой девочки. Рюкзак оказался намного тяжелее, чем Мин привык.
– Что ты туда напихала? – наигранно прохрипел он, будто его придавливала эта тяжесть.
И Джин испугалась за него, засеменив следом.
– Я сама понесу, – робко произнесла она.
– Расслабься, – отмахнулся Мин, направившись через рощу к дому на ферме.
Розовый рюкзак с жестяными значками мило смотрелся на его плече. И Мин вдруг вспомнил еще и наклейку Hello Kitty. Он усмехнулся сам себе, ведь сомнений больше не было.
– Там только учебники, – ответила Джин на ранее заданный вопрос.
– Что-что? Не припомню это в своем рюкзаке.
– Ты совсем не учишься?
– Нет. Нахер надо?
– Не матерись…
– Извини.
– Так ты веришь в драконов?
– Нет, конечно.
– Ладно, спрошу в другой раз.
5. Чувства пустоши
На крыльце среди степной пустоши всегда было до уютного хорошо. Даже в феврале, когда Саднэс только привыкал к теплой погоде, – днем пригревало солнце, ночью промозгло задувал ветер. Весна аккуратно дотрагивалась до городка, неспешно вытесняя зиму.
Джин сидела на верхней ступеньке крыльца, разглядывая красочное небо. Солнце уносило за собой пурпурные оттенки заката, оставляя Месяц наедине с Полярной звездой. Синие краски бесконечного космоса наползали на небосвод, затемняя фон для сияния созвездий. Степная гладь, отошедшая от терзаний зимы, укрывалась ночным одеялом.
– Я люблю одного человека, пап, – тихо выдала Джин в ворот теплого свитера, что кололся и щекотал губы.
Кресло-качалка скрипело половицами крыльца. Итан деловито зашелестел газетой в желтом свете лампочки, приподнял ее над коленями, покрытыми пледом. Он чуть улыбнулся уголком губ, играюче взглянув на дочь поверх страниц. Очки сверкнули тонкими линзами. Джин сидела к нему спиной. Свитер цвета корицы обтекал ее плечи, визуально сужая их, и Джин казалось совсем маленькой. Она подсчитывала новоприбывшие на небо звезды, постоянно сбиваясь.
– Ровесника? – мягко спросил Итан.
Джин сжала плечи от смущения. Она впервые говорила о симпатии. И, несмотря на то, что с папой она обсуждала многое, эта тема давалась тяжело. Она не чувствовала страх за то, что ее могут наказать или не принять. Она ощущала, что чувства – крохотный мотылек, трепещущий тонкими крыльями, который мог умереть от одного только неверного взгляда или прикосновения. И все же она чисто и искренне доверяла папе.
– Он на год старше.
Прохладный ветер забирался в широкие рукава свитера, и Джин хотелось спрятаться в плетениях пряжи. Из окна кухни падал свет, – мама прибирала стол после ужина. Февральская свежесть вбиралась в легкие запахом мокрой земли. В травинках стрекотали насекомые.
– Он хороший?
Итан упокоенно сложил газету на коленях. Очки остались на переносице. Он прочувствовал, как Джин вдруг глубоко задумалась, отвела взгляд в сторону клена. Высокое дерево темнело на горизонте, оттеняясь в последних закатных красках.
– Да, – с придыханием ответила она, – но не всем это показывает.
– Может, его сломила судьба? – предположил Итан, подперев подбородок рукой.