– Разве вопрос: «Он всегда готов Вам помочь?» – может дать понять любит ли он меня? – спросила Джин.
Ручка со светлыми чернилами ярко пахла клубникой. Джин покачивала ногами за спиной, все время убирая пряди за уши, что так и лезли помочь с вопросами.
Папа ответил лишь через минуту:
– Дело в том, дорогая Лёма, – мягко, но как-то слабо произнес Итан, – если мужчина не хочет помочь тебе в чем-либо, хоть ты его просишь, то, возможно, это ему не интересно.
– Значит, не интересна и я?
– Верно.
Джин слабо выдохнула. Это был лишь второй вопрос, и надежда на то, что журнал мог подсказать ей о чувствах Мина, не покидала ее. Она надеялась на взаимность, так и не поговорив с Мином. Она надеялась на чудо, так и не написав письмо.
Вопрос: «Как часто он желает видеться с тобой?» – подтянул уголки губ Джин. Она улыбалась последнему варианту ответа: «Если бы это было возможно, мы бы не расставались». Ей показалось, что так и могло быть, если бы Мин узнал об ее чувствах. Джин вдруг стала беспрекословно уверена в этом.
Но последующие вопросы выбили из нее всю эту уверенность. И дело в том, что Джин отвечала на них очевидно отрицательными вариантами, которые давали понять, что с Мином их ничего не связывало. Причем Мин даже не замечал ее существование, что огорчало. Подсчитав баллы, Джин еще больше разочаровалась выводом:
«Спешим расстроить, о любви здесь не может быть и речи».
– Любви здесь не может быть, – тихо повторила она за буквами. – Кажется, ничего не получится.
Ответа не последовало. Услышав тишину, Джин повернула голову в сторону кресла. Итан приваливался к спинке с закрытыми глазами. Должно быть спал. Но Джин не помнила, чтобы папа когда-нибудь засыпал в таком положении. Очки блестели в теплом свете гостиной, неспешно сползая по его переносице. И папа никогда бы не заснул с ними на носу.
Джин поднялась с пола. Переживание вдруг охватило ее сердце, будто предчувствие чего-то плохого. Она наклонилась к отцу и мягко обняла его за шею. Очки затрещали под ее напором, приподнялись. Теплый нос Итана уткнулся в шею дочери, и Джин застыла, прислушиваясь к дыханию.
Тело в ее руках было обмякшим, но все еще теплым. Джин не почувствовала щекотание от чужого дыхания. Она крепче сжала папу в объятиях, дабы почувствовать удары его пульса. Его грудь оставалась упокоенной, вена на шее не пульсировала. И Джин зажмурилась, словно попала в страшный сон. Она стянула в пальцах зеленый кардиган на отце. Пряжа мягко льнула к фалангам. Джин не помнила, как слезы покатились по ее щекам. Она не помнила, каким истошным воплем позвала маму из соседней комнаты. Она все крепко обнимала папу, не желая его отпускать.
Джин редко плакала даже в детстве. Она была спокойным ребенком, который был больше увлечен миром, а не собственными обидами. Она познавала все, что попадалось под детскую руку. Но с остановкой сердца папы, в сердце Джин поселилась боль. Слезы стали чаще опалять ее щеки, будто это был единственный способ заглушить тиски скорбных гирь. Единственный способ передать эмоции.
Так и уютная гостиная осталась пустошью. Проведенные в этой комнате похороны туманно прошли для Джин. Она сидела в том особенном кресле, гладила бархатную ткань и не сводила взгляд с вазы. Рядом с фотографией папы стоял и его прах. Белая урна отдавала блик в дневном свете, и это отпечаталось в памяти.
Она не помнила, как пришедшие попрощаться произносили слова сожалений. Она не помнила, какие именно были слова и что хотели донести люди. Она помнила отголосок папиного голоса, что в подсознании читал очередную сказку на ночь. Она помнила плач мамы и ее цепкие объятия.
В конечном итоге Джин осталась наедине с урной для праха. Она была холодной на ощупь, совсем не такой, как посмертное тело папы. Она была тяжелой. Такой, как ощущалась тоска на сердце. Эфемерная тяжесть в груди ужасно давила, и делать вдохи было до боли тяжело. Ребра сдавливало и крошило на осколки.
Идти по дому было сумрачно. Вечер забрал себе весь свет, опустошив и небо от звезд. Прах тяжко прижимался к животу, впивался в кожу округленными чертами вазы. В комнате стояла оглушительная тишина, и глухой звон соприкосновения урны и стола отдался эхом в черепной коробке. Джин коснулась ледяной крышки губами, оставив поцелуй на призрачной щеке отца.