Она больше не почувствует тепло его объятий.
Джин со скрипом села на стул. Лампа резко опалила темноту ярким светом, подсветила поверхность стола. Слеза беззвучно скатилась по переносице, капнула на штаны. Джин не могла поверить, что вот он – ее любимый папа – стоял пеплом в вазе, будто выжженный цветок. Хуже всего было чувство неистовой тоски. Она безумно скучала, и от осознания, что никакой новой встречи не будет, сердце раздиралось на ошметки. Она верила в перерождение, но теперь это не имело никакого значения. Она хотела увидеть на небе новую звезду, ведь проще было думать, что папа всегда рядом, среди созвездий.
Джин трясло. Ее переполняли эмоции. В ней одновременно пылали любовь и тоска. Она хотела дотянуться и до Мина, и до папы. Она хотела любить любимых, пока жизнь не отобрала у нее такую возможность. Она хотела быть с близкими. Но обида на смерть и на того же Мина тлела в агонии среди осколков ребер и ошметков сердца. Именно так, в буре противоречивых чувств, родилось письмо.
Дрожащие пальцы выводили буквы, стирая капли слез с бумаги, лишь бы она не распухла. Джин хотелось вырвать гири из груди с помощью слов; хотелось поделиться с Мином тем, что творилось в сердце. Она писала и писала, пока слова не закончились. Она писала, путаясь в рассуждениях и эмоциях. Она писала, умирая за столом. Она выплескивала все, о чем только могла подумать. И закончила на словах полных любви.
Лишь после Джин услышала стук о стекло. Это был мотылек, что барахтался в воздухе. Он бился в закрытое окно над кроватью, стремясь упорхнуть в яркую синеву ночного неба. Отчего-то Джин подумала об отце. Если перерождение и было действительностью, то, быть может, он переродился в мотылька?
Джин стерла капли с пылающих щек. Нужно было попрощаться с самым близким человеком на всем белом свете. Урна вновь громоздко оказалась в руках. Джин залезла коленями на кровать и открыла окно. Подушечки пальцев коснулись мотылька. Он мягко бился о ладонь, и Джин трепетно направила его в нужную сторону. Мотылек выпорхнул на улицу, Джин последовала за ним.
Голые стопы коснулись холодной земли. Трава кололась, а камешки впивались в кожу, но в груди у Джин боль была хуже. Ветер поспешно забрался под широкую рубашку, оставив колючую проволоку мурашек, впившуюся в позвонки. Жаркие щеки обдались льдом. Джин вдохнула ночную прохладу, жгуче опалив легкие. И в мгновение ноги понесли ее на поле. Туда, где за высоким кленом расположилась тихая гладь свежей травы.
Бежать в сумраке было до одури больно. Слезы ярко разжигались на щеках, подпаленные ветром. Ступни горели. Урна была плотно прижата к груди. Поле открылось перед Джин темнеющим полотном пустоши. Синее небо сказочно переливалось в еле заметных оттенках космоса. Черный сливался с фиолетовым, синеющий фиолетовый переходил в чернеющий синий. Не хватало лишь звезд. Все созвездия спали с небосвода, отразившись в мокрых глазах Джин. Слезами она собрала все космическое сияние. Внутри нее рассыпались галактики, будто бусы, сорванные с нити. И Джин посыпалась вместе с ними.
Джин упала на колени, достигнув середины поля. Земля оставила на ее коже пылающие ссадины, тогда как ветер продолжал упорно опалять мокрые щеки и худобу под папиной рубашкой. Белая ткань развивалась, гонимая скорбью. Тонкие волосы липли к слезам, пытаясь приласкать и успокоить. Дрожащие пальцы сняли крышку с урны, и ветер завыл в предвкушении, гулко забираясь в уши.
Прах высыпался из вазы, разлившись невесомостью. Частички когда-то цельного человека унеслись по полю, взмыв к небу. Джин представила, что это звездная пыль стремилась достичь космоса. Она зарылась пальцами в кучку пепла и ощутила неистовую боль в сердце. Папа теперь был на ощупь совсем призрачным. Прах ощущался воздушным шелком, что ластился к пальцам и тут же уносился вместе с ветром к горизонту. Джин сдавило осознание, – папа покидал ее с каждым мгновением.
Слезы с новой силой залили глаза, раззадориваемые сдавленными легкими. Джин судорожно всхлипнула, и показалось, будто пепел вобрался в нее вместе с воздухом. Папа всегда будет рядом. В легких, в крови, в созвездиях, в воздухе, в земле. Папа никогда не оставит Лёму.
Пепел унесся по своему пути, смешался с холодной землей. А сердце Джин породило чудо в своих ошметках, осколки ребер сплотились в новый скелет. Ветер зашелестел травой, и расплывчатый взгляд Джин зацепился за промелькнувшее в воздухе тельце. Она стала растирать глаза, дабы слезы перестали мешать. Они скатились по щекам, жгуче опалив веки.