– Я не считаю чужие деньги, – ответил он.
Мин нарочито прошел к холодильнику. В глянцевом отражении он увидел свою злость. Она пылала на его плечах тяжестью усталости и раздражения. Мин выловил на полке пухлую ветчину. Этикетка гордо несла название мясокомбината Нормана: «Meat Palace». Свиной король гордился своим производством, поедая все, что там перемалывали. Мин не был голоден, и уж тем более он не собирался есть свиную колбасу. Ему нужно было выпустить ярость на детище раздражающего короля.
– И зря, – прочавкал Норман. Мясо на его зубах скрипело, застревая волокнами. – Чтобы иметь свои деньги, нужно знать про деньги других.
Мин воспринял это как полный бред и, конечно же, промолчал. Он хлопнул деревянной доской, небрежно кинув ее на глянцевую столешницу из дорогого камня. Дженнис проследила за ним суетливым взглядом, в котором промелькнуло презрение, и села за стол по левую руку Нормана. Она не одобряла такое настроение сына, но при короле сохранила спокойствие.
– Садись, поужинай нормально, – напыщенная забота продолжала изливаться из ее рта сквозь маску заинтересованной матери.
Мин уложил ветчину на доску, вытряхнув одной рукой ее внутренности из этикетки, и взял нож. Лезвие угрожающе блеснуло в его руке.
– Я не голоден.
Он замахнулся. Здоровая рука напряженно нависла над доской.
– Кстати, ты думал, чем будешь заниматься после выпуска? – мясо во рту Нормана больше не мешало словам изрыгаться из него. – Раз не учишься нормально, придется тебе идти работать.
И Мин рубанул лезвием по концу пухлой ветчины. Толстый обрубленный кусок мертвенно плюхнулся, а доска понесла злосчастный удар, получив глубокий порез на светлом дереве. Мин пытался сдержать себя в руках, представляя страшные вещи, будто бы они смогли утихомирить внутренний огонь.
– Вот у меня на производстве есть свободные места, – промямлил Норман, уверенный в своих словах, и потянулся ртом за вилкой, клацнув желтыми зубами о серебро.
Раздражение сжигало Мина до воспаленного пепла. Он ни за что не пойдет работать на этого свиного сноба. Норман считал его бездарным, тупым и безответственным. И это только вспыхивало более мощную волну агрессии. Мин представлял удушение, убийство. Он отрубил от ветчины еще один кусок, что уродливо, обрубанно молил о пощаде.
– Если, конечно, справишься, – прочавкал Норман, – могу тебя устроить. Фасовщиком, например. Достаточно легко?
Где-то в глубине тлеющей души Мина раздался утробный рык. Там, где и так не было ничего живого, лишь пепелище, снесенное в черную пустыню. Мин отрезал еще от детища, не показывая ни единой эмоции. В его груди бушевал торнадо, а на лице не дрогнул и мускул. Джин была права.
Мин противоречивый.
Он представлял, как подставляет нож к горлу Нормана. Перед глазами представала его шея со вторым подбородком. Лезвие легко разрезало, оставляя желейный рубец. И Мин чувствовал, как освобождался от одной из проблем. Но реальность сдавливала осознанием, что никакого желе под его кожей нет, только кровь и плоть. А от убийства проблем было бы куда больше. Мин жил жизнью обычного мальчика, которого занесло на край света, – в городок, где сходились теплые дни и вечерние жгучие ветра.
– Буду воровать деньги у богатых, – ответил Мин.
За столом закашлялся свин. Кусок мяса застрял у него в глотке. Дженнис стала хлопать его по широкой спине, не добиваясь никакого эффекта. Ужин выбил из Нормана весь кислород, и он же не давал сделать вдох. Слова Мина стали не лезвием ножа, а гвоздями, выпущенными из пневмопистолета. Они вбивались лучше, чем кинжальный взгляд.
Под чужой кашель Мин положил на тарелку кусок хлеба, плюхнул на него отрезанные куски ветчины. Он не убрал место преступления, но забрал с собой трофей. На тихой лестнице он услышал свиной визг, вырвавшийся сквозь застрявший кусок ужина:
– Мерзавец! Будешь еще дерзить мне? – захлебывающийся голос Нормана ядовито въелся в чистые стены. Внутри них дрогнули свиные сердца.
Комната спасения находилась в конце коридора второго этажа. Она одиноко забилась в угол, удрав от спальни матери и Нормана. Кладовка и туалет героически загораживали ее, защищая от принятия в семью. Щелкнул замок, оставив Мина в долгожданном одиночестве. Сумрак привлекал больше, чем Солнце. Тарелка осталась на столе, приняв положение новой планеты. Щелкнула настольная лампа, засветившись полярной звездой. Рубленная ветчина на куске хлеба стала заветриваться, никому ненужная, отчужденная.